Анатолий Курочкин – Талицы. От крыльца до причала (страница 8)

Савичев тоже: «Да ты пойми!». А чего тут понимать, все переврали, все перевернули, все припомнили. Я уж и сам забыл, а у них все записано. Будто бы начал я разложение колхозов аж в тридцать четвертом году. А чего тогда было-то? Да и ничего и не было. Мужики собрались возле черёмухи. Что, да как. Яшка и спроси, мол, что, Михаил, думаешь? А что думать? От колхозу-то для меня толку нет. Плотничать я и без колхоза умею. Соберемся с кем, избенку кому поставим.

Ну и услыхал кто-то, народу-то много было. Вызывали потом к следователю, все расспросил. Ты, говорит, языком-то не мели. Предупредил, значит. Деньги за избенку кто получал? Ты? Мужикам рОздал? Наемные работники, значит. Но отпустил. Записал в кулаки, в бывшие кулаки. Сеялку забрали, да мялку. Ну хоть инструмент оставили. А то беда была бы. «Эксплуататор и ростовщик» - так и записали. Мать их…Колька подошёл тогда: «Дай денег, верну, как кадки продам». Ну дал, он мужик-то не бестолковый, вернул все до копейки.

А следователь: «Деньги в долг давал?». Давал! Значит ростовщик. А какой я кулак? Домишко так себе. И нет ничего, считай. Записали, что, мол, нашли контрреволюционные церковные книги. А они, чай, у нас ещё от тятеньки в доме. Как без книг-то?

Да, Мавре тяжко будет. Ну ничо, она у меня баба крепкая. Ну дом не продаст, кто уж купит. Сгниёт дом-то, жалко. И братьям он не нужен – запишут каким-нибудь контрреволюционером. Веселая она у меня была, добрая. Когда белогвардейцев искали по деревням, так она и спасла меня: «Какой он белогвардеец? Он при царе в инженерных войсках служил! Чай не партизанил!».

А я ещё спрашиваю у Савичева, когда, мол, я коммунистам угрожал? Я и не знаю, кто у нас в коммунистах то. А Савичев-то:

– Ты говорил, что в теньке под берёзой-то хорошо лежать?

– Говорил, вроде.

– Говорил, что у вас, мол, топоры, да пилы, работа, не дай бог, что случится?

– Ну!

– Вот тебе и приговор при свидетелях. Куда я эти показания дену? Что написано пером, так не вырубить и твоим топором! Говоришь вам, говоришь, учишь вас, учишь.

Ладно, чего уж там рассуждать. Случая не было, чтоб из Горького возвращали, уехал – все, можно котомки собирать, да по миру итти. Надо было ещё в двадцать втором уйти к черту за Керженец. И деньжонки тогда чуть появились. И была ещё возможность. Да и помоложе был. А сейчас-то уж что горевать. Или убьют, или с голодухи помру. Тоже ведь сил-то мало стало. Ну может ещё годик-два топором-то помахал бы. Да про войну все мужики бают.

Так что ладно. Пожил. Шесть десятков уже. Мавру только жалко. Ну Бог даст, не пропадет Она баба у меня крепкая.

– Слышь, Савичев, а бабе-то хоть сообщат про расстрел?

– Нет. Про кээрдэшников не сообщают.

– Как собаку что ли убьют?

– Да нет, все по закону. Ну там прокурор, начальник НКВД. Я скажу Мавре Васильевне, не переживай. А может ещё и вернёшься, ты уж не загадывай. И Логина предупрежу пока, что языком не болтал.

– Ты скажи Ефиму, чтоб косы, да топоры мои забрал себе. Сгодятся косы-то, они у меня семиручные.

– Скажу!

Проехали плашкоутный мост. Канавино. Сормово. Вот и новый мост через Оку. Морозно сегодня. А снег-то как скрипит! Всё! Окрики. Собаки. Вылазь давай!

Расстреляли «беспартийного б.кулака, ростовщика и эксплуататора, малограмотного» Михаила 18 января, после Рождества Христова, как и загадывал. Реабилитировали в 1989 году.

Пропал и Логин Макарович, это брат моего прадеда выходит. Даже дядя Боря Ничего не знал про своего отца.

А у меня только один вопрос остался – вопрос к самому себе. Мы часто ворчим на несправедливость какого-нибудь штрафа с видеокамер. Пошипишь-пошипишь, друзьям расскажешь, они покивают, да и забудут через минуту («подумаешь, штраф!»). Да и сколько таких несправедливостей! Но вот гложет и гложет она, несправедливость эта. А как переживал последнюю несправедливость в своей жизни человек, которому уже объявили приговор, лживый приговор по навету, который сидит в камере, который знает, что не держал зла на людей, не украл, не убил, который не понимает свою вину и знает, что выхода уже нет и никто не помилует, не пощадит? Когда все всё понимают.

Лучше бы уж сразу в деревне, в Талицах. При людях. И чуда не произойдёт. И этот страшный сон не прекратится, как бывает, когда утром открываешь глаза. Впереди неотвратимая смерть по приговору. Смерть осознанная, плановая, официальная, оформленная, но не об Бога. Неужели все равно, как умирает человек? Носит ли эту обиду его душа? Остается ли эта несправедливость нам, или она вместе с убиенным уходит куда-то? Если остается на земле, то кто носит её, кто страдает?

А будет ли справедлив Господь наш там? Воздаст? Воздаст! Иначе нельзя! Иначе уж совсем все без смысла. Понять бы это замысел божий, да и самому стать хоть чуточку умнее.

Почти про политику

Да уж! Старею что ли? Россия, которую мы потеряли. Жили в нашей деревне русские, татары, башкиры, евреи, поляки, немцы. У всех была работа. Когда я рассказываю своим сыновьям, что в деревне были вакансии, они уже не верят. Да, была работа! Врачи, электрики, колхозники, шофера, механики, лесничий, зоотехники, агроном, культработники, несколько начальников (отец – начальник автошколы).

В поселке учебные заведения: четыре школы. ПТУ, где готовили строителей, механизаторов. Автошкола. музыкальная школа. Три Дома культуры.

Куча всяких Межлесхозов, Леспромхозов, Сельхозтехник, АТП. Три завода (льнокомбинат, два кирпичных).

Дома был телевизор, даже три, первый появился в 1965. Холодильник, всякая мебель. Обувь для всех – девать некуда, правда я не знал о таком чуде, как чешские сапоги, или кроссовки, ну и хрен бы с ними, вместо них –кеды. Отец умел и сам обувь шить. Он вообще очень многое чего умел делать руками. Я и трети из его умений не знаю. Всё забыли.

Помочь бы деревеньке.

Мы поколение, которое ело морковку с грядки. Огромное ещё пока поколение. Может быть и эта морковка помогает нам жить и выживать? Кто знает. Молоко своё, мясо в магазине я впервые увидел будучи совсем взрослым – тоже своё. Хлеб и сами пекли и покупали – какой же он был душистый!

Мне часто боязно за своих детей – фастфуд, искусственное молоко, ненатуральный хлеб. Что они едят! То, что мне принадлежало без сомнения – учёба, работа – им достаётся через чёрт знает какие коллизии.

Клянусь, у меня не было мечты прорваться в Москву, я был удовлетворён нормальной жизнью хоть на Камчатке, хоть в деревне. В деревню возвращалось довольно много офицеров запаса, находили работу – кто в школе, кто во всяких учреждениях. Устраивались. Нужны были.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.