Анатолий Клепов – Золотое сечение демократии. Роман о современных выборах (страница 3)

Алексей сел, и официант немедленно принёс ему чашку чего-то чёрного, густого и пахнущего так, что захотелось простить этой стране примерно треть всего увиденного вчера.

— Я почитал ночью архивы, — сказал Алексей, отпив. — Про вашего Отца Нации. У меня вопрос.

— Задавайте.

— Зачем человеку, который двадцать шесть лет рисует себе 93 процента фломастером, вообще соглашаться на ОРАКУЛ? Он же не мог не понимать, что машина увидит фломастер.

Амели аккуратно отрезала кусочек папайи.

— Версия Нью-Йорка: президент стареет, думает о наследии и хочет легитимности в глазах Запада. МВФ обещал транш под «прозрачные выборы». Двести миллионов.

— А ваша версия?

Она положила нож. Посмотрела по сторонам — официант протирал стаканы в дальнем углу, под потолком лениво крутился вентилятор.

— Моя версия появилась вчера в четырнадцать ноль две. — Амели взяла чашку, посмотрела в неё и поставила обратно, не отпив. — Алекс, человек, который двадцать шесть лет рисует себе результат фломастером, не покупает детектор фломастеров за полмиллиарда. Если только...

Она замолчала. Вентилятор под потолком сделал три ленивых оборота.

— Если только что?

— Если только не уверен, что детектор не сработает. — Она встала и взяла со стула пиджак. — Допивайте кофе. Машина через двадцать минут.

— Амели. Уверенность в технике на полмиллиарда не возникает из воздуха. Её кто-то...

— Кофе, Алекс, — сказала она, не оборачиваясь. — Здесь он лучший на континенте. А стены — самые тонкие.

Алексей остался сидеть над чашкой. Кофе действительно был лучшим на континенте. Стены он рассматривать не стал — из принципа.

Дорога к президентскому дворцу была единственной в столице, не имевшей ни одной выбоины. Асфальт лежал чёрный, глянцевый, идеальный — восемь километров безупречного покрытия посреди города, где остальные улицы выглядели как карта лунных кратеров. По обочинам через каждые сто метров стояли фонари, и все они работали. Это производило жуткое впечатление: как идеально накрашенная улыбка на небритом лице.

— Дорога Единства, — прокомментировала Амели. — Построена к саммиту Африканского союза в две тысячи одиннадцатом. Саммит перенесли в другую страну, а дорога осталась. По ней ездит один человек.

— Зато с комфортом.

Дворец возник за поворотом — белоснежный, исполинский, с колоннадой, фонтанами и золотым куполом, сияющим в утреннем солнце так, что хотелось зажмуриться. Перед дворцом раскинулась площадь размером с аэродром, и в центре её стоял памятник: маршал Нгомо, отлитый в бронзе, высотой с пятиэтажный дом, указывал рукой в светлое будущее — примерно в том же направлении, куда шагали безлицые рабочие с мозаики Дворца Культуры. Светлое будущее в этой стране располагалось строго на северо-запад, и туда указывали все.

На КПП их досматривали сорок минут. Ноутбук Алексея вызвал консилиум из шести офицеров. Старший из них, полковник с тремя рядами орденских планок, долго смотрел на наклейку на крышке — выцветший стикер «There is no place like 127.0.0.1» — и наконец спросил с подозрением:

— Что это означает?

— «Нет места лучше дома», — честно перевёл Алексей.

Полковник просветлел лицом.

— Это правильно, — сказал он с чувством. — Это очень правильно. Зачем вы тогда уехали из дома?

Вопрос был, безусловно, лучшим из всего, что Алексей слышал за последние сутки, и единственным, на который у него не было ответа.

Их провели через анфиладу залов — мрамор, ковры, кондиционированный воздух температуры альпийского луга. Алексей с мрачным удовлетворением отметил: вот они где, фреоновые контуры нации. Холод в этой стране был не климатом. Холод был привилегией.

В зале для совещаний за столом из чёрного дерева длиной с взлётную полосу их ждали трое: министр цифрового развития — молодой, в костюме от Бриони и с глазами человека, сдавшего родину в аренду и недовольного арендной ставкой; министр внутренних дел — массивный, неподвижный, похожий на сейф, к которому потеряли код; и глава избирательной комиссии — маленький суетливый человек, который улыбался всем телом — улыбались его плечи, его руки, его пробор, его галстук с тропическими птицами. Не улыбались только глаза: глаза работали отдельно от тела и занимались инвентаризацией вошедших.

— Друзья! — воскликнул глава избиркома, выкатываясь навстречу. — Дорогие наши международные друзья! Как доехали? Как гостиница? Как вам наш кофе? Лучший на континенте!

— Все так говорят, — сказал Алексей.

— Потому что это правда! В этой стране, друг мой, всё, что говорят все, — правда. Это и есть демократия! — Он рассмеялся первым, давая понять, где смеяться, и жестом пригласил садиться.

Министр цифрового развития открыл кожаную папку. Министр внутренних дел не открыл ничего, в том числе глаз — он смотрел сквозь полуопущенные веки, как смотрят крокодилы и опытные нотариусы.

— Тогда к делу. Маленький, совсем маленький технический вопрос. — Глава избиркома сложил ладони. — Ваш модуль кросс-верификации демографических реестров вчера допустил досадную ошибку...

Алексей моргнул. Термин был внутренним. Он существовал в технической спецификации, в переписке женевского офиса и больше нигде — в публичных документах модуль деликатно назывался «системой контроля качества данных». Глава избирательной комиссии Республики К., человек с улыбкой во всё тело, только что процитировал документ, которого никогда не должен был видеть.

— ...досадную ошибку, заблокировав избирательный участок номер четыре округа Маканга. Четырнадцать тысяч двести честных граждан лишены конституционного права! Это, друзья, юридическая катастрофа. Мы просим — нет, мы по-дружески рекомендуем — разблокировать участок сегодня.

Алексей почувствовал на себе взгляд Амели и не повернулся.

— Система заблокировала участок, потому что все четырнадцать тысяч двести избирателей зарегистрированы в шиномонтаже площадью сорок один квадратный метр, — сказал он ровно. — Триста сорок шесть человек на метр. Это не юридическая катастрофа. Это геометрическая.

— Африка, друг мой! — глава избиркома развёл руками так широко, словно собирался обнять континент. — У нас большие семьи! Традиции! Человек рождается в деревне, уезжает в город, но сердцем — сердцем он остаётся прописан у дяди!

— У этих четырнадцати тысяч общий дядя — Большой Жозеф?

— Большой Жозеф — уважаемый человек!

— Не сомневаюсь. Особенно его уважают семь тысяч триста одиннадцать избирателей, которые, согласно тому же реестру, умерли в марте восемьдесят девятого года.

Стало тихо. Очень тихо. Кондиционированный воздух дворца, кажется, опустился ещё на градус. Глава избиркома продолжал улыбаться, но улыбка теперь существовала на его лице отдельно, как забытый включённым свет в пустой комнате. Министр цифрового развития очень внимательно изучал угол своей папки.

А министр внутренних дел открыл глаза.

— Молодой человек, — сказал он. Голос у него был мягкий, низкий, почти ласковый — таким голосом рассказывают сказки на ночь в семьях, где не принято доживать до утра. — Вы ведь криптограф?

— Да.

— Вот и прекрасно. Техника. Цифры. Серверы. — Каждое слово он клал на стол отдельно, как раскладывают инструменты. — А восемьдесят девятый год — это не цифры. Это история. Историей у нас занимаются историки. — Пауза. — Историки, знаете ли, профессия вымирающая.

Он снова прикрыл глаза. Аудиенция по этому пункту была окончена.

— Господа, — Амели заговорила впервые за всё совещание, и голос её был безупречно брюссельским, гладким, как протокол, — миссия зафиксирует вашу обеспокоенность в ежедневном отчёте. Разблокировка участка возможна после устранения причин блокировки — это пункт восемь-три подписанного вашим правительством меморандума. Мы все хотим одного: чтобы выборы прошли образцово. Не так ли?

— Именно так! — глава избиркома вернулся в мир живых мгновенно, всем телом. — Образцово! Слово какое прекрасное — об-раз-цо-во! Кофе? На дорожку? Лучший на континенте!

Обратно ехали молча первые три километра идеального асфальта. Дорога Единства стелилась под колёса, чёрная и глянцевая, и кончилась, как обрезанная, — джип ухнул в первую выбоину обычного города, и Алексей почувствовал странное облегчение, словно вернулся из музея восковых фигур к живым людям.

— Поздравляю, — сказала Амели. — За сорок минут вы успели сослаться на геометрию, демографию и здравый смысл. Во дворце это считается тремя формами экстремизма.

— Он мне угрожал? Этот, который сейф. Я правильно понял?

— Министр внутренних дел не угрожает. Министр внутренних дел информирует о климате. — Она объехала рыбака у ямы; рыбак был на месте и, кажется, сегодня клевало. — Алекс, я обязана спросить протокольно. Вы можете разблокировать участок? Технически.

— Технически — да. У меня есть права администратора.

— А вы это сделаете?

Алексей смотрел в окно. Мальчик с пирамидой бензиновых бутылок сменился за ночь: теперь бутылки стояли двумя пирамидами, и между ними сидела собака с выражением начальника смены.

— Вчера в четырнадцать ноль две, — сказал он медленно, — железка с температурой ядер под девяносто остановила расчёт по этическим соображениям и решила выяснять обстоятельства. Сама. Её этому никто не учил — она этого набралась из наших же документов, из всех этих деклараций, которые мы пишем и не читаем. — Он повернулся к Амели. — И мне стало стыдно, что я — нет. Не остановился и не решил. Понимаете? Мне сорок один год, и меня впервые в жизни пристыдил кондиционер-переросток. Нет. Я не буду её разблокировать.