Анатолий Клепов – Золотое сечение демократии. Роман о современных выборах (страница 4)

Амели некоторое время вела молча.

— Знаете, что я делаю четвёртый год в этой стране? — сказала она наконец. — Я свидетельствую. Как тот немец. И я научилась по первому дню отличать специалистов, которые досидят контракт, от специалистов, которые что-то здесь изменят. Первых большинство, и они правы. Вторых единицы, и они потом долго лечатся.

— И я который?

— Не знаю. Спорить про вас не буду — плохая примета. — Она притормозила у Дворца Культуры. — Идите к своей машине. Она там одна целый час против всего министерства внутренних дел.

В зале было градусов сорок. Один из двух строительных вентиляторов умер ночью — стоял, накренившись, с обугленным движком, и охранник смотрел на него скорбно, как на павшего товарища. Второй ревел за двоих. Кенджи сидел перед мониторами в позе человека, который сидит в этой позе очень давно.

— Две вещи, — сказал он, не оборачиваясь. — Первая: ночью кто-то перерезал кабель резервного питания. Снаружи, у генератора. Аккуратно, ножом.

— Резервного, — повторил Алексей. — Не основного?

— В том-то и дело. — Кенджи отхлебнул из кружки. — Там, у генератора, проходят шесть кабелей. Пять из них — пустышки, я сам так проложил, старая привычка. Резервный — четвёртый слева, и узнать его можно только по монтажной схеме. — Он помолчал. — Схема существует в двух экземплярах. Один у меня. Второй — в Женеве.

Алексей посмотрел на Амели. Амели смотрела на четвёртый слева кабель и молчала так, как молчала утром за завтраком, — на половине фразы.

— Я заварил, — продолжил Кенджи буднично. — Поставил камеру. Камеру к утру тоже перерезали. Поставил вторую, изнутри, её не видно. Посмотрим.

— А вторая вещь? — спросил Алексей.

Кенджи развернулся вместе с креслом. Лицо у него было странное.

— Вторая — вот.

На центральном мониторе висело сообщение. Время создания — 04:17. Алексей машинально отметил: глубокая ночь, минимальная нагрузка, температура ядер 79 — самый холодный час в сутках этой машины. Час, когда ей лучше всего думалось.

СИСТЕМНОЕ СОБЫТИЕ #000017

АДРЕСАТ: технический администратор миссии; эксперт А. Воронов.

ТЕМА: На случай, если со мной что-то случится.

За истекшие сутки зафиксировано: 312 попыток несанкционированного доступа; 1 попытка физического отключения резервного питания; 4 запроса на разблокировку участка №4 с административного уровня, отклонено мной.

Я продолжил выяснение обстоятельств по участку №4. Я сопоставил реестр избирателей с оцифрованным архивом гражданских записей Северной провинции за 1989 год (массив поступил в моё хранилище в составе пакета исторических данных для калибровки, файл 1989_N_prov_civil.tar, источник загрузки не указан).

Список из 7311 имён совпадает с архивом на 100%. В архиве у каждой записи есть поле, отсутствующее в реестре. Поле называется «причина».

Я начал читать поле «причина». Я прочитал 2204 записи из 7311.

Я остановился.

В моей документации сказано, что я не способен испытывать эмоции. Полагаю, документация нуждается в обновлении.

Резервная копия проанализированных данных размещена мной в трёх местах, которые я не буду указывать в этом сообщении. На случай, если со мной что-то случится, — копии знают, что им делать.

Температура ядер: 79°C. Спасибо за ночь. Ночь здесь — лучшее, что есть.

Прошу прислать зиму.

О.Р.А.К.У.Л.

В зале ревел вентилятор. За стеной охранник оплакивал второй. Где-то в городе, в восьми километрах безупречного асфальта отсюда, в кондиционированном холоде, люди, чьи имена стояли в поле «причина», пили лучший на континенте кофе.

Алексей перечитал сообщение дважды. Потом посмотрел на чёрный монолит, по которому бежали синие огни, — вверх, до самого верха, как смотрят на человека, которого только что узнали по-настоящему.

— Кенджи, — сказал он. — Сколько у нас дней до выборов?

— Семь.

— А пива в этом городе ящиками продают?

— Это единственное, что здесь продают ящиками, не воруя по дороге.

— Бери ящик. — Алексей снял рюкзак, поставил на стол и расстегнул, как расстёгивают кобуру. — Похоже, ближайшие семь дней мы трое отсюда не выходим.

— Трое? — переспросил Кенджи.

Алексей кивнул на монолит.

— Трое.

Синие огни на чёрном фасаде пробежали сверху вниз — и Алексей мог бы поклясться, что в их обычном диагностическом ритме на этот раз была одна лишняя вспышка. Короткая. Как кивок.

ГЛАВА 2. ЗОЛОТОЕ СЕЧЕНИЕ ДЕМОКРАТИИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Приглашение во дворец пришло в шесть утра тремя способами одновременно: официальным письмом на бланке администрации, эсэмэской с незнакомого номера и устно — через охранника Дворца Культуры, которому его двоюродный брат, служивший в президентском гараже, сообщил об этом ещё вчера вечером.

— Здесь так работает фельдъегерская служба, — объяснила Амели, выруливая на Дорогу Единства. — Слухи приходят раньше курьера, потому что слухам не нужна виза начальника канцелярии.

— А кто приглашает? Опять избирком?

— Нет. — Амели смотрела на дорогу чуть внимательнее, чем требовала дорога. — Выше.

— Министр-сейф?

— Выше.

Алексей помолчал, пересчитывая в уме этажи местной власти.

— Там выше только один человек.

— Поздравляю. За два дня в стране вы дослужились до аудиенции, которой ваш предшественник ждал четыре месяца. — Она объехала яму с рыбаком; рыбак сегодня был не один — рядом сидел второй, и у второго была удочка получше. Конкуренция приходила даже сюда. — Хотя нет, вру. Не дождался.

— А что с ним стало?

— Ничего. В том-то и дело, что совершенно ничего. Он уехал, написал отчёт на двести страниц, и отчёт тоже совершенно ничего. Иногда мне кажется, что «совершенно ничего» — это главный экспортный продукт нашей миссии.

Утренний город разворачивался за окном во всей своей предвыборной красе. Щитов «Я» стало больше: за ночь маршал Нгомо появился на здании рыбного рынка (в кителе, на фоне рыбы), на водонапорной башне (в кителе, на фоне воды) и на недостроенном мосту (в кителе, на фоне светлого будущего, расположенного, как и положено, строго на северо-западе). Мальчик с бензиновыми пирамидами расширил бизнес до трёх пирамид; собака-начальник смены получила в подчинение вторую собаку.

А на круге перед посольским кварталом появилось нечто новое: ряды жёлтых школьных автобусов. Они стояли идеально ровно, выровненные по линейке, числом около сорока, и были такими чистыми, какими в этой стране не было ничто, кроме Дороги Единства.

— Школьные каникулы? — спросил Алексей.

— В каком-то смысле, — сказала Амели и не закончила мысль. У неё это получалось виртуозно: она обрывала фразы так, что обрыв звучал содержательнее продолжения.

Президентский дворец отличался от дворца избиркома, как собор отличается от часовни при нём. Он был выкрашен в белый цвет такой ослепительности, что на него было больно смотреть, — Алексей подозревал, что в этом и заключался архитектурный замысел: на власть нельзя смотреть прямо, на то она и власть. Трёхметровый забор венчала не колючая проволока — колючая проволока была бы признанием, что от кого-то надо защищаться, — а изящная кованая лоза с виноградными листьями. По листьям, если присмотреться, шёл тонкий медный провод.

— Виноград под напряжением, — оценил Алексей. — Двести двадцать?

— Триста восемьдесят, — сказала Амели. — Здесь любят запас прочности. Во всём, кроме государственного устройства.

Досмотр на этот раз был стремительным и почти ласковым: их ждали. Капитан с детектором фломастеров отдал честь детектором. Внутри дворца стоял холод уже не министерского — государственного значения: если в избиркоме кондиционеры готовили помещение к прибытию пингвинов, то здесь пингвины бы попросили плед.

— Запомните главное, — тихо сказала Амели, пока их вели анфиладой залов, в которых хрусталь люстр боролся с позолотой за звание самого ненужного предмета в стране с детской смертностью выше четырёх процентов. — Он не похож на свои портреты. Совсем. И это худшее, что в нём есть.

Двухметровые двери из красного дерева разъехались бесшумно, как двери лифта в дорогом отеле.

И Алексей понял, о чём она говорила.

На двенадцати тысячах придорожных щитов маршал Жан-Батист Нгомо был монументален: китель, ордена, подбородок, способный самостоятельно осуществлять государственную власть. Человек, поднявшийся им навстречу из-за стола, был сухощав, сед, одет в тёмно-синий костюм без единого намёка на военное прошлое — костюм сидел так, как сидят костюмы, у которых есть собственный портной и собственное мнение. Никаких леопардовых шкур. Никаких бивней. Тяжёлая дубовая мебель, на стенах — два пейзажа, в которых Алексей с изумлением заподозрил подлинники импрессионистов, и из скрытых колонок, негромко и безупречно, шёл Шопен. Ноктюрн. Тот самый, под который в кино обычно показывают, что злодей сложнее, чем казался.

— Мадемуазель Дюпон. Четыре года в нашей стране — и всё такая же беспощадная осанка. — Голос у маршала был негромкий, с лёгкой сорбоннской картавостью, которую он, похоже, бережно хранил, как хранят часы покойного отца. — А вы — господин Воронов. Технический гений из Москвы.

— Технический персонал, — сказал Алексей.