Анатолий Клепов – Золотое сечение демократии. Роман о современных выборах (страница 5)

— В нашей стране это синонимы. — Маршал улыбнулся. Улыбка у него была экономная, без избиркомовского размаха: он улыбался только тем количеством лица, которое было необходимо для результата. — Виски? Чай? Воды?

— Мы здесь по официальному... — начала Амели.

— Двойной скотч. Без льда, — сказал Алексей.

Он сам не вполне понимал, зачем это сказал. Вернее, понимал: в Москве его учили, что когда тебя проверяют, единственный способ не провалить проверку — назначить свою. Человек, который в девять утра просит у диктатора двойной скотч, либо идиот, либо не боится. Пусть маршал сам выбирает, какой из вариантов ему удобнее. Оба были неправдой.

Амели посмотрела на него взглядом, которым обычно смотрят на сапёра, закуривающего над миной. Маршал же кивнул с видимым удовольствием, лично подошёл к бару и налил из бутылки, на которой не было этикетки, — на таком уровне этикетки уже не нужны, этикетки нужны напиткам, которым приходится что-то о себе доказывать.

— Люблю русских, — сообщил он, подавая стакан. — Учился с вашими. Сорбонна, потом два года академии в Москве — да-да, не делайте такое лицо, в моё время это прекрасно совмещалось. Французы научили меня говорить о свободе, ваши — понимать, сколько она стоит. Бесценное образование. Садитесь.

Они сели. Шопен деликатно перелистнул ноктюрн.

— Итак. — Маршал опустился в кресло напротив и сложил руки на колене. — Вчера вы были у моего избиркома. Мой избирком — хорошие люди, но они до сих пор думают, что проблема решается кофе и громкостью. Поэтому говорить будем мы с вами. Ваш ОРАКУЛ заблокировал участок номер четыре.

— Система заблокировала, — поправил Алексей.

— Молодой человек, я двадцать шесть лет руковожу страной, в которой ничего не происходит само. Когда здесь говорят «система», имеют в виду чью-то фамилию. Хорошо: ваша система заблокировала участок, на котором четырнадцать тысяч двести моих граждан зарегистрированы в шиномонтаже Большого Жозефа. Сорок один квадратный метр. Я даже посчитал: триста сорок шесть человек на метр. Согласитесь, есть в этом что-то от Книги рекордов Гиннесса.

— Вы хорошо информированы.

— Я информирован лучше всех в этой стране, и это самая печальная из моих привилегий. — Он отпил воды. — Я не буду рассказывать вам про духов предков и большие семьи. Эту лекцию вам уже прочитали вчера, и, судя по вашему лицу, вы оценили её по достоинству. Я скажу проще: участок номер четыре — это халтура. Грубая, ленивая халтура людей, которые тридцать лет работали без проверяющего и разучились стараться. Я объявил выговор. Считайте этот вопрос закрытым.

Амели подняла глаза от планшета:

— Закрытым — в каком смысле, господин маршал?

— В прямом. Участок останется заблокированным. Вы были правы, машина была права, Большой Жозеф переживёт. — Маршал сделал паузу, давая собеседникам время удивиться, и удивление состоялось. — Видите ли, мадемуазель, я пригласил вас не для того, чтобы спорить о четырнадцати тысячах фальшивых избирателей. Я пригласил вас, потому что меня интересуют настоящие.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Он взял со стола пульт и нажал кнопку. Один из импрессионистов беззвучно уехал в стену — за ним обнаружился экран, и Алексей мысленно извинился перед пейзажем: тот, похоже, всё-таки был репродукцией, подлинникам такого не поручают.

На экране был график. Две линии, синяя и красная. Под графиком — таблица с доверительными интервалами, разбивкой по провинциям и сноской о методологии.

Алексей почувствовал, как у него холодеет затылок, и кондиционеры были ни при чём.

Это был внутренний предиктивный отчёт ОРАКУЛА. Не публичная сводка, не пресс-релиз миссии — внутренний расчётный документ, который система генерировала для калибровки и который существовал в трёх местах: в памяти машины, на сервере миссии и в зашифрованном архиве Женевы. Алексей узнал даже шрифт сносок. Он сам выбирал этот шрифт.

Вчера во дворце избиркома прозвучал внутренний термин. Сегодня на стене президентского кабинета висел внутренний документ. Кто-то носил во дворец не слухи. Кто-то носил файлы.

Он не повернулся к Амели. Это потребовало усилия.

— Ваша чудесная машина, — сказал маршал, вставая и подходя к экрану, — начала строить прогнозы. И согласно её расчётам, если выборы пройдут так, как идут, я набираю пятьдесят два процента. Мой оппонент, этот молодой крикун Патрис, — сорок восемь.

— Но это же... — Амели осеклась.

— Договаривайте, мадемуазель. Это же прекрасно? Конкурентная демократия? Западная пресса будет в восторге? — Маршал улыбнулся своей экономной улыбкой. — Вы хотели это сказать и остановились, потому что вы четыре года в этой стране и уже понимаете, что это не прекрасно. Это катастрофа.

Он повернулся к графику и некоторое время смотрел на синюю линию — на свои пятьдесят два процента — взглядом человека, изучающего рентгеновский снимок собственной опухоли.

— Двадцать шесть лет, — сказал он негромко, — я выигрывал выборы с результатом от девяносто одного до девяносто четырёх. Шесть раз. И знаете, что я узнал позавчера ночью, когда мне принесли этот график? Я узнал свой настоящий рейтинг. Впервые. За двадцать шесть лет. — Он обернулся, и Алексей увидел в его глазах нечто неожиданное: не гнев, не страх — изумление. Старое, глубокое, тщательно сдерживаемое изумление. — Двадцать шесть лет все мои министры, все мои генералы, все мои социологи рисовали мне цифры, которые мне понравятся. Я знал, что они рисуют. Они знали, что я знаю. Это называлось «стабильность». И вот приезжает железный шкаф из Женевы, включается между двумя строительными вентиляторами — и за неделю сообщает мне правду, которую двадцать шесть лет не решался сообщить ни один человек в этой стране.

Он помолчал. Шопен заполнил паузу за него.

— Я должен был расстрелять вашу машину. Вместо этого я не сплю вторую ночь. В моём возрасте оба занятия одинаково вредны.

— Зачем вы тогда вообще согласились на ОРАКУЛ? — спросил Алексей. Вопрос мучил его с первого дня. — Вы могли провести выборы как всегда. Шесть раз получалось.

Маршал посмотрел на него с уважением.

— Хороший вопрос. Русский вопрос. — Он вернулся в кресло. — Отвечу честно, поскольку честность сегодня, кажется, входит в моду. Во-первых, кредит. Транш развития в восемьсот миллионов, обусловленный «прозрачным электоральным процессом», — это пункт договора, а я уважаю договоры, в которых есть цифры. Во-вторых, возраст. Мне шестьдесят восемь, господин Воронов. Через шесть лет будут ещё одни выборы, и на них меня уже может интересовать не власть, а гарантии. Гарантии, выданные диктатору, стоят дешевле бумаги — но гарантии, выданные «отцу демократического транзита», иногда оплачиваются. Я готовлю себе пенсию, молодой человек, и ваша машина — часть пенсионного плана. — Он отпил воды. — А в-третьих... в-третьих, я был уверен, что мне ничего не грозит. Что машина посчитает честно — а результат всё равно будет моим. И вот тут мы переходим к цели нашей встречи.

Он нажал на пульте другую кнопку. График сменился. Теперь линий было три: к синей и красной добавилась золотая, и золотая шла на уровне семидесяти четырёх.

— Я пригласил вас, чтобы сообщить, какой результат выдаст ваша система в день выборов. Семьдесят четыре процента.

В кабинете стало тихо. Шопен закончил ноктюрн и из деликатности не начинал следующий.

— Господин маршал, — голос Амели был ровным, брюссельским, протокольным, и только костяшки пальцев на планшете побелели. — Если вы предлагаете нам вмешаться в работу системы, я обязана официально...

— Боже упаси. — Маршал поднял ладонь. — Никто не тронет вашу систему. Дослушайте. Сначала — почему семьдесят четыре, мне важно, чтобы вы поняли логику. Девяносто девять процентов — это дурной тон. Это Северная Корея, это насмешки в кулуарах Генассамблеи, это карикатуры. Я цивилизованный человек, я читаю «Экономист», я знаю, как там рисуют людей с моей биографией. Девяносто один, как раньше, — уже лучше, но тоже отдаёт прошлым веком. А вот семьдесят четыре... — Он подался вперёд, и в голосе впервые появилось живое тепло, тепло коллекционера, говорящего о любимом экспонате. — Семьдесят четыре — это золотое сечение современной демократии. Смотрите: безоговорочная победа — никто из элит не усомнится, что Акела попал. Но двадцать шесть процентов оппозиции! Целая четверть! Это системная конкуренция, это «уважение к политическому плюрализму», это строчка в докладе вашей же миссии: «выборы отразили реальное разнообразие мнений». Патрис получает фракцию, иностранные доноры — галочку, я — мандат, страна — стабильность. Все сыты, все в хороших костюмах, транш поступает по графику. Семьдесят четыре процента, господа, — это не фальсификация. Это дипломатия, выраженная в числах.

— А пятьдесят два — это что? — спросил Алексей.

— А пятьдесят два — это гражданская война, — просто сказал маршал. — Вы думаете, я преувеличиваю. Я не преувеличиваю, я планирую. Если в ночь выборов на табло будет пятьдесят два, произойдёт следующее. Генерал Мбала и его друзья решат, что я ослаб, и начнут совещаться без меня — а когда генералы совещаются без президента, президент об этом узнаёт последним и ненадолго. Патрис не станет ждать второго тура: он выведет студентов на площадь в ту же ночь, потому что молодость нетерпелива, а его спонсоры — тем более. Северная провинция вспомнит всё, что она помнит. — Пауза была короткой, не длиннее запятой, но Алексей её услышал. — Через месяц здесь будет не демократия, господин Воронов. Здесь будет конкурс на лучшую блокпост-архитектуру. Я видел это дважды в соседних странах и один раз — в собственной молодости. Больше не хочу.