Анатолий Клепов – Золотое сечение демократии. Роман о современных выборах (страница 1)
Анатолий Клепов
Золотое сечение демократии. Роман о современных выборах
ГЛАВА 1. ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ АБСУРДА
Самолёт коснулся полосы с грацией холодильника, сброшенного с пятого этажа, и Алексей Воронов понял, что объявление «добро пожаловать в Республику К.» было не приветствием, а предупреждением.
Жара ударила ещё в рукаве телетрапа — вернее, телетрапа не было, был трап обычный, металлический, раскалённый до состояния сковороды, и жара ударила прямо на верхней ступеньке. Она не была похожа на московскую жару, которая приходит в июле, извиняется и уходит. Эта жара жила здесь всегда. Она была хозяйкой. Она встречала гостей у трапа и сразу, без церемоний, сообщала, кто здесь главный.
Алексей спустился, поправил рюкзак с ноутбуком и встал в очередь на паспортный контроль. Очередь существовала в особом агрегатном состоянии — не в твёрдом, не в жидком, а в философском. Она не двигалась, но и не стояла. Она пребывала. Люди в ней не ждали — они жили: ели, спали, торговали жареными бананами, крестили детей и обсуждали футбол. Где-то в середине очереди мужчина в костюме продавал зонты от солнца тем, кто стоял ближе к окнам, и его бизнес, судя по всему, был многолетним и потомственным.
Через два часа сорок минут Алексей достиг будки пограничника. За стеклом сидел немолодой человек в кителе с погонами и смотрел на паспорт Алексея с выражением искренней человеческой радости.
— Россия! — сказал пограничник по-русски, почти без акцента. — Москва?
— Москва, — осторожно подтвердил Алексей.
— Университет дружбы народов, выпуск восемьдесят шестого года! — Пограничник приложил руку к груди. — Инженер-гидротехник. Диплом с отличием. Плотины, водохранилища, ирригация засушливых земель!
Алексей посмотрел на будку, на штамп в руке инженера-гидротехника, на очередь за спиной.
— А... плотины? — спросил он, не удержавшись.
— Плотин нет, — легко ответил пограничник и шлёпнул штамп. — Воды нет, финансирования нет, министерство ирригации есть, но оно занимается экспортом древесины. Зато есть граница. Граница, друг мой, есть всегда. — Он вернул паспорт и понизил голос: — Цель визита?
— Выборы. Я криптограф. Миссия ООН, система электронного контроля голосования.
Пограничник несколько секунд смотрел на него молча, и в этом взгляде сменилось несколько эпох — надежда, опыт, опыт поверх надежды и что-то ещё, очень старое.
— Ноутбук везёте? — спросил он наконец.
— Везу.
— Пронести ноутбук — пять долларов.
— А без пяти долларов?
— Тогда небезопасность, — вздохнул пограничник с интонацией врача, сообщающего диагноз.
Алексей протянул пятёрку. Гидротехник принял её движением столь отточенным, что купюра исчезла, не нарушив ни одного закона физики, кроме закона сохранения.
— Храни Господь ваши серверы, — сказал он серьёзно и махнул следующему.
Это была первая фраза, которую Алексею сказали в Республике К. по существу дела. Позже он будет вспоминать её часто.
В зоне прилёта, среди таксистов, менял и человека с табличкой «МИСТЕР СМИТ И ИЛИ ДЖОНСОН», стояла женщина лет тридцати пяти в безупречно белой рубашке. Рубашка была настолько белой, что в окружающем пейзаже выглядела вызовом — не моде, а энтропии. Женщина держала планшет и табличку «А. ВОРОНОВ / UN MISSION», и по тому, как она держала и то и другое, было ясно: эта женщина за свою жизнь встретила в аэропортах третьего мира больше специалистов, чем иной университет выпустил.
— Амели Дюпон, координатор миссии, — сказала она, протягивая руку. — Долетели?
— Частично, — сказал Алексей. — Часть меня ещё в очереди на паспортный контроль. Говорят, её отдадут к четвергу.
Амели посмотрела на него внимательнее — секунды две, как сканер, — и, видимо, результат её устроил, потому что она почти улыбнулась.
— Машина на парковке. Идти быстро, по сторонам не смотреть, на предложения не отвечать, кроме предложения купить ананас. Ананасы здесь честные.
Белый бронированный джип с эмблемой ООН раскалился до температуры духовки, в которой что-то забыли. Кондиционер в нём работал — единственный, как выяснится позже, исправный кондиционер на ближайшие десять километров, — и Алексей на минуту прикрыл глаза от простого животного счастья.
Город начался сразу за аэропортом и начался весь одновременно: рынки, козы, мопеды с семьями из пяти человек, гофрированное железо, спутниковые тарелки на хижинах, женщины с тазами на головах, идущие сквозь хаос с осанкой королев, и рекламные щиты. Щитов было много, и все они изображали одного и того же человека — немолодого, в маршальском мундире, с улыбкой отца, который любит своих детей, но держит дома ремень. Подписи варьировались: «СТАБИЛЬНОСТЬ», «РАЗВИТИЕ», «БУДУЩЕЕ», и на самом большом щите, у кольцевой развязки, просто: «Я».
— Маршал Жан-Батист Нгомо, — сказала Амели, не отрывая глаз от дороги, по которой навстречу им двигался грузовик с курами, существовавший в обеих полосах сразу. — Отец Нации, Гарант Стабильности, Почётный Доктор сорока трёх университетов, гроссмейстер.
— Гроссмейстер?
— В Республике К. не рекомендуется выигрывать у президента в шахматы. Не законом — законом было бы слишком грубо. Просто не рекомендуется. За двадцать шесть лет не выиграл никто, включая двух приглашённых чемпионов мира. Один из них потом написал мемуары, целую главу — о том, как трудно проигрывать на сорока ходах так, чтобы это выглядело естественно.
— Двадцать шесть лет у власти?
— Шесть выборов. Результаты: девяносто один, девяносто три, девяносто два, девяносто четыре, девяносто три и девяносто три процента. — Амели объехала яму размером с небольшое озеро; на берегу ямы сидел рыбак, и Алексей предпочёл считать это галлюцинацией от джетлага. — В этом году — седьмые. И впервые — под международным электронным контролем. Ваша машина, Алекс, должна сделать их самыми честными выборами в истории страны.
— А почему он вообще на это согласился?
— Хороший вопрос. — Амели притормозила, пропуская через дорогу процессию: человек тридцать в одинаковых жёлтых футболках несли портрет маршала размером с парус. — Задайте его себе ещё раз через неделю. Ответ будет другим.
Алексей смотрел в окно. На обочине мальчишка лет десяти продавал бензин в стеклянных бутылках из-под колы, расставленных пирамидой, и пирамида сияла на солнце, как инсталляция в музее современного искусства на тему «всё, что может взорваться, однажды взорвётся».
— Вы давно здесь? — спросил он.
— Четвёртый год. До этого Южный Судан, до этого Гаити, до этого Брюссель.
— И как, помогает? Я имею в виду — всё это. Миссии, наблюдатели, системы контроля.
Амели помолчала ровно один светофор (светофор не работал; на перекрёстке стоял регулировщик и дирижировал хаосом с искренним наслаждением художника).
— В Южном Судане у меня в миссии был врач, немец, — сказала она. — Он говорил: мы не лечим, мы свидетельствуем. Иногда этого достаточно, чтобы болезнь вела себя приличнее. — Она переключила передачу. — А иногда нет. Но вера в ОРАКУЛ дешевле психотерапевта. И накладные проще оформлять.
— ОРАКУЛ?
— Ваш пациент, Алекс. Приехали.
Штаб миссии располагался во Дворце Культуры имени Дружбы Народов — здании, которое Советский Союз подарил Республике К. в 1974 году и которое с тех пор стояло, как стоит человек, переживший всех, с кем он спорил. Бетонные колонны, мозаика во весь фасад: рабочие, крестьяне и космонавт шагали в светлое будущее, расположенное, судя по направлению их шага, строго на северо-запад. Время и осыпавшаяся смальта ампутировали рабочим лица, и теперь они шагали в будущее с выражением, которое Алексей определил для себя как экзистенциальное сомнение.
Внутри пахло пылью, мастикой и восьмидесятыми. В фойе, под гигантской люстрой, в которой горело три лампочки из шестидесяти, их встретил худой человек в очках и футболке с надписью «I VOTED (in the simulation)».
— Кенджи Танака, системный администратор, — представился он. — Вы Воронов? Слава богу. У меня к вам триста вопросов, но начну с главного: вы верите в жизнь после Object 7?
— Я её видел, — сказал Алексей. — Она странная.
— Сработаемся, — кивнул Кенджи и повёл их внутрь.
Актовый зал Дворца Культуры был спроектирован на полторы тысячи человек и одну идеологию. Сцена, бархатный занавес цвета выцветшей крови, лепнина с серпами, колосьями и профилями, и над всем этим — лозунг во всю стену: «НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ». Слово «ПАРТИЯ» было наполовину завешено баннером ООН «ELECTIONS 2024: YOUR VOICE MATTERS», и получившийся гибрид — «НАРОД И YOUR VOICE ЕДИНЫ» — был, возможно, самым честным политическим высказыванием в истории страны.
А в центре зала, там, где когда-то сидел президиум, стоял ОРАКУЛ.
Это был шедевр инженерной мысли: чёрный серверный монолит высотой в два человеческих роста, с фасадом, по которому бежали синие огни диагностики. Объединённая Распределённая Аналитическая Контрольная Универсальная Логическая система — аббревиатуру явно придумали раньше расшифровки. Сто двадцать миллионов долларов, шестьсот терафлопс, машинное обучение, верификация избирателей по биометрии, перекрёстный анализ реестров в реальном времени. В Женеве, на презентации, ОРАКУЛ называли «иммунной системой демократии».
Иммунную систему демократии обдували с двух сторон два ржавых строительных вентилятора размером с авиационные турбины. Вентиляторы ревели. Между ними, на пластиковом стуле, сидел охранник и спал с достоинством.