Анатолий Клепов – Нано мёд (страница 4)

Компания небольшая. Не корпорация-гигант, не государственная структура с тысячами сотрудников. Частная. Профиль — криптография и защищённые коммуникации. Криптоалгоритм — собственная разработка.

Он остановился на следующей строке. Как останавливался каждый раз.

Сертифицирован правительством Швеции.

И правительством ЮАР.

Два независимых правительства. Два разных континента. Две независимых математических экспертизы. Два вывода — одинаковых.

Он читал это трижды за неделю. Трижды останавливался на этом месте. И каждый раз думал одно и то же: ни итальянцы, ни немцы, ни британцы, ни японцы не имели этого. Никто в мире не имел этого.

Положил лист. Потушил лампу. Сидел в темноте.

За окном — та же тишина. Те же пальмы. Те же двое у ворот. Абу-Даби спал — огромный, белый, выстроенный из нефти и воли, город, который не знал, что значит не иметь достаточно денег для того чего хочешь.

Но деньги здесь были ни при чём.

Генерал думал о человеке из досье. Анатолий Клеопов. Небольшая частная компания. Незначительный публичный след. Зато — два правительства на двух континентах, которые прочитали его математику и сказали: это верно.

Кто делает так? Кто тратит годы и деньги на сертификацию, которая не нужна для продажи, которую никто не требовал, которая стоила значительно дороже чем один выигранный тендер?

Человек, которому есть что доказывать — или человек, которому важно чтобы было доказано?

Разница между этими двумя вещами была огромной.

Генерал умел её видеть. Двадцать лет в армии давали это умение даром — или не давали вовсе. Промежутка не было.

— Если и эти не смогут, — сказал он вслух, в темноту, — мы начнём всё заново.

Тишина не ответила.

Он сидел ещё несколько минут. Потом встал, одёрнул мундир — старая привычка, независимо от того есть кто-нибудь рядом или нет — и вышел из зала.

Охранник у двери встал. Генерал кивнул ему не глядя.

Коридор. Лестница. Ночной воздух снаружи — тёплый, неподвижный, пахнущий морем и раскалённым камнем, который остывает медленно.

Он шёл к своей машине и думал только об одном.

Завтра.

Часть вторая

.

Итальянцы

Они вошли как врываются на сцену.

Их было пятеро — и каждый из пятерых заполнял пространство так, словно специально тренировался занимать больше места, чем положено одному человеку. Руководитель делегации — невысокий, подвижный, с руками, которые никогда не останавливались — говорил ещё в дверях, до того, как сел. Его звали Марко Феррари, и это имя, казалось, было дано ему судьбой намеренно — столько же энергии, столько же шума, столько же итальянской уверенности в собственном совершенстве.

— Господа, — сказал он, не дожидаясь приглашения, расставляя проектор и одновременно пожимая руки, и одновременно раскладывая папки, — вы сделали правильный выбор, пригласив нас. Я скажу вам честно — вы могли пригласить только нас. Но мы понимаем протокол.

Переводчик едва успевал.

Генерал Аль-Рашид сидел во главе стола с видом человека, у которого впереди длинный день и он это знал с утра. Рядом — профессор Наср с карандашом и чистым блокнотом. Технический директор с блокнотом уже открытым. Представитель министерства финансов с телефоном, который он убрал в карман, когда вошли итальянцы — убрал демонстративно, что само по себе было жестом вежливости, которую он собирался поддерживать ровно столько, сколько потребует протокол.

Феррари говорил так как поют — с подъёмами и спадами, с паузами в нужных местах, с тем особым итальянским умением превращать любое техническое сообщение в нечто похожее на объяснение в любви. Он любил свой продукт. Это было видно. Возможно, он любил его даже искренне.

Презентация была великолепна. Это нужно было признать честно — итальянцы умели делать красивое. Слайды, схемы, трёхмерные визуализации системы, видеоролик с довольными клиентами в трёх странах. Феррари говорил как дирижёр — то тише, то громче, то делал паузу именно там, где должен был прозвучать аплодисмент.

Пауза повисала в воздухе.

Аплодисментов не было.

Феррари пауз не замечал и шёл дальше.

Профессор Наср смотрел на всё это с выражением человека, которого попросили оценить оперную постановку, тогда как его интересовала акустика зала. Он не делал заметок. Это само по себе говорило о многом — профессор Наср делал заметки всегда. Когда он не делал заметок, это означало что записывать нечего.

На сорок пятой минуте технический директор поднял руку.

— Ключевой генератор. Архитектура.

Феррари улыбнулся — широко, уверенно, с тем итальянским обаянием, которое умеет превращать любой вопрос в комплимент.

— Программная генерация! Сертифицированный алгоритм, международный стандарт, гибкость, возможность обновления через защищённый канал — это, господа, будущее! Зачем ограничивать себя железом, когда программа даёт свободу?

— Программная, — повторил технический директор.

Без интонации. Как диагноз.

Феррари на секунду остановился — первый раз за сорок пять минут. Что-то в тоне технического директора было такое, что остановило даже его. Не слово. Тон. Тон человека, который получил ответ на вопрос, который ещё не задавал — и ответ оказался именно таким каким он боялся, что будет.

— Да, программная, но —

— Следующий вопрос, — сказал технический директор и закрыл блокнот.

Феррари посмотрел на него. Потом на генерала. Потом снова на технического директора. Открыл рот. Закрыл.

Это был, пожалуй, первый момент за сорок пять минут, когда Марко Феррари не знал, что сказать.

Профессор Наср начал расставлять приборы.

Он работал методично, без спешки, с той точностью человека, который делал это тысячи раз и каждый раз — одинаково хорошо. Антенны. Кабели. Измерительный блок. Калибровка. Итальянцы наблюдали — с разной степенью понимания, что именно происходит.

Феррари, надо отдать ему должное, не терял присутствия духа. Пока профессор Наср расставлял оборудование, он попытался продолжить презентацию — перешёл к следующему слайду, начал говорить о клиентах в Европе, о наградах на выставках, о партнёрстве с тремя правительствами.

Никто его не слушал.

Тестирование заняло сорок минут.

Профессор Наср работал в абсолютной тишине — он попросил её в самом начале одним коротким жестом и получил. Даже Феррари замолчал. Измерения. Записи. Снова измерения. Смена расстояния. Снова записи.

В какой-то момент профессор Наср остановился. Посмотрел на прибор. Взял блокнот. Записал цифру. Посмотрел на неё. Вычеркнул.

Написал снова.

Это привлекло внимание всех. Профессор Наср вычеркнул цифру и написал снова — это значило что цифра показалась ему неправдоподобной. Не в хорошем смысле.

Генерал Аль-Рашид чуть подался вперёд.

— Восемьдесят метров, — сказал профессор Наср тихо. Не Феррари. Не комиссии. Как будто самому себе — проверяя звук, убеждаясь, что слово существует.

Восемьдесят метров.

Генерал смотрел на эту цифру, которую профессор написал на листе и повернул к нему. Долго смотрел.

Восемьдесят метров — это длина дворцового сада.

Он знал этот сад. Ходил по нему каждое утро. Считал шаги — старая военная привычка, тело считает само. Восемьдесят метров от стены до ворот. Восемьдесят метров от окна совещательного зала до улицы.

Человек с антенной за воротами. Ноутбук в машине. Кофе в термосе. И — каждое слово, произнесённое в защищённом зале.

— Господин Феррари, — сказал генерал наконец. Голос ровный. Без эмоций. Именно такой голос бывает, когда эмоции есть, но их не показывают. — Мы благодарим итальянскую сторону.

Феррари открыл рот.

По всей видимости, у него была речь — длинная, убедительная, с жестами и с апелляцией к клиентам в трёх странах. Может быть, он собирался объяснить, что восемьдесят метров — это не так много, что процедуры безопасности, что стандарты НАТО, что в конце концов ни одна система не является абсолютно совершенной.