Анатолий Клепов – Эротика загнивающего империализма (страница 8)

— Лысков. Инженер из министерства.

— Обедали сегодня?

— Нет ещё.

— Значит, обедали плохо, — констатировала Наталья Ивановна и пошла дальше.

Сергей смотрел ей вслед. Потом посмотрел на судок. Потом на часы.

Было начало шестого.

Он понял, что обедать сегодня уже не придётся, и пошёл составлять список необходимого.

Вечером Сергей сел за стол и написал два списка.

Первый — что нужно немедленно: осциллограф, генератор сигналов, паяльники, припой, провода, изолента, конденсаторы нескольких номиналов, лампы для кинопроектора. Всё это в Москве.

Второй — что нужно для АТС: новые реле, монтажный провод, схемы разводки АТС образца начала пятидесятых годов, специалист, который хотя бы видел подобную технику. Всё это — вопрос отдельного разговора.

Ваня заглянул в домик, посмотрел на списки и спросил:

— А спирт?

Сергей поднял на него взгляд.

— Что спирт?

— Ну вы же привезли спирт. Он в списке есть?

— Спирт — не в списке, — сказал Сергей. — Спирт — это отдельная статья.

— Понятно, — сказал Ваня и ушёл.

Михаил, сидевший на кровати со своим блокнотом, поднял голову.

— Он правильно спросил?

— Правильно, — согласился Сергей. — Очень правильно. Из него выйдет толк.

За окном садилось солнце. Из столовой тянуло запахом ужина. Где-то на другом конце лагеря горнист снова репетировал — теперь увереннее, чем вчера. Три такта, пауза, снова три такта, пауза — но уже короче.

Они с инструментом явно нашли общий язык.

Глава 6. «Спирт начинает решать проблемы»

Положение было, прямо скажем, незавидным. Пять литров спирта — это, конечно, не пять литров воды, но и не пять литров чуда. А чуда требовалось немало.

Сергей стоял посреди кинобудки и смотрел на два кинопроектора с видом хирурга, которому только что сообщили, что пациент жив, но скальпелей нет, анестезии нет, и вообще — «разберётесь на месте». Оба аппарата при малейшей попытке прокрутить плёнку немедленно принимались её жевать с таким аппетитом, будто всю зиму голодали. Зубцы направляющих валиков были сломаны — видимо, ещё при Сталине, — и никто с тех пор не считал нужным этим озаботиться. Михаил стоял рядом и смотрел на аппараты с выражением человека, которому показали марсианский звездолёт и попросили его починить к завтрашнему утру.

— Это... серьёзно? — спросил он.

— Серьёзнее некуда, — ответил Сергей.

— А что надо делать?

— Для начала — ехать в Москву.

Михаил просветлел. Москва — это он понимал.

«Москвич-412» Михаила был машиной с характером. Характер этот выражался в том, что при скорости выше шестидесяти километров в час он начинал мелко дрожать всем корпусом, словно намекая, что тоже имеет право на собственное мнение. Михаил ехал ровно шестьдесят и был совершенно спокоен. Ваня сидел сзади и молчал, что для него было нормой: за три дня в лагере он произнёс в общей сложности слов пятьдесят, из которых тридцать составляло «ага».

В Москву съездили за один день. Привезли осциллограф — старый, но надёжный, как партийный билет. Привезли генератор сигналов, два паяльника, катушку олова, моток провода, несколько метров изоляции и пакет с мелкими деталями, которые Сергей насобирал на складе отдела с таким видом, будто берёт в дорогу носки: на всякий случай, мало ли что пригодится. Всё это Михаил уложил в багажник с неожиданной аккуратностью — видимо, сказывалась дипломатическая выправка.

Обратно ехали молча. За окном мелькали подмосковные леса, Ваня спал, Михаил думал о чём-то своём, судя по виду — возвышенном.

Три дня Сергей практически не выходил из кинобудки, если не считать выходов на обед и коротких вылазок к усилителям. Михаил подавал детали, держал паяльник, подсвечивал фонариком и время от времени предлагал перевести инструкцию к какому-нибудь прибору, на что Сергей вежливо отвечал, что инструкций нет, а если бы и были — они на русском. Ваня мотал провода и изредка говорил «ага».

К концу третьего дня усилители заработали. Потом заработали магнитофоны. Потом — проигрыватель. Из маленьких колонок в радиорубке полилась музыка, и Сергей некоторое время просто стоял и слушал, испытывая то особое профессиональное удовольствие, которое знакомо только людям, починившим что-то руками.

Михаил с Ваней тем временем развешивали громкоговорители-«колокольчики» на деревьях по всему лагерю. Зрелище было несколько живописное: высокий задумчивый Михаил с колокольчиком в руке карабкался по стремянке, Ваня придерживал её снизу и говорил «ага», а громкоговоритель раскачивался на проводе и норовил стукнуть Михаила по голове. Главное — установили колокольчики у пионерской линейки, где должны были выступать гости из парткома: чтобы речи партийных работников разносились по лагерю с надлежащей торжественностью.

Мимо кинобудки в этот момент прошла Наталья Ивановна — главный повар лагеря в неизменном белом колпаке и накрахмаленном фартуке, всегда безупречно белом, будто она каждое утро надевала новый. Она несла большой поднос, накрытый чистым полотенцем, и на ходу бросила, не останавливаясь:

— Вы б поели, молодые люди. Третий день на бутербродах сидите.

Сергей с удивлением обнаружил, что она права.

Наталья Ивановна поставила поднос на край стола и сняла полотенце. Под ним обнаружилась целая гора пирожков — румяных, пышных, явно только что из печи. Запах ударил так, что Михаил немедленно отложил паяльник, а Ваня поднял голову от мотка провода с выражением человека, услышавшего зов предков.

— Вот, с капустой, с мясом и с джемом, — сказала Наталья Ивановна, разворачивая полотенце пошире. — Джемовые — специально для тебя, — она кивнула Ване. — Видела, как ты вчера на завтраке на них смотрел.

Ваня покраснел и сказал «ага» с такой искренностью, что это, пожалуй, было самым содержательным из всего, что он произнёс за неделю.

— Не стесняйтесь, ешьте горячими. Холодные — уже не то.

Она постояла секунду, оглядела кинобудку с её проводами, паяльниками и разобранными аппаратами, покачала головой с видом человека, который многое повидал и давно перестал удивляться, и ушла — всё той же ровной, хозяйской походкой, придерживая фартук.

Сергей взял пирожок с мясом. Михаил — с капустой. Ваня уже держал в каждой руке по джемовому и смотрел на поднос с видом человека, принимающего важное стратегическое решение.

Ели молча. За окном шумели сосны, откуда-то доносился горн — пионеры шли на обед. Пирожки были настоящие: с тонким тестом, с щедрой начинкой, с той особой сдобной корочкой, которую не объяснишь никаким рецептом. Это просто умеют или не умеют.

— Хорошо готовит, — сказал Михаил негромко, почти себе.

— Очень, — согласился Сергей.

Ваня ничего не сказал. Он уже тянулся за третьим джемовым.

С кинопроекторами дела обстояли сложнее. Починить сломанные зубцы самостоятельно было невозможно: нужны были специальные детали, которые просто так в магазине не купишь. А без этого оба аппарата продолжали бы питаться плёнкой, как голодные звери.

Сергей навёл справки и выяснил, что в районе есть свои киномеханики — люди бывалые, с обширными знакомствами и таким же обширным опытом решения технических проблем внерыночными методами. Договорился о встрече.

Киномеханики оказались двое: один постарше — основательный, с руками, навсегда пропахшими машинным маслом, второй помоложе — юркий, с глазами человека, привыкшего быстро считать в уме. Приехали на видавшем виды «УАЗике», осмотрели оба проектора с видом патологоанатомов, не спеша, переглянулись и огласили приговор:

— Валики менять надо. И лампы. И ещё кое-что по мелочи.

— Сколько? — спросил Сергей.

— Три литра, — сказал старший, не моргнув глазом.

Сергей тоже не моргнул. Три литра — это пятнадцать пол-литровых бутылок водки. Или, если считать иначе, — больше половины того, что было выбито у Сорокина с большим трудом и под личное поручительство парткома. Но выбора не было. К открытию лагеря кинотеатр должен был работать.

— По рукам, — сказал Сергей.

Осталось два литра. Сергей мысленно отметил это с осторожным спокойствием сапёра, у которого только что кончился последний шнур.

Пока старший киномеханик ковырялся в аппаратах — деловито, без лишних слов, — Сергей разговорился с младшим. Тот охотно рассказал, как устроено районное кинообеспечение.

Система была проста и, как большинство советских систем, логична на бумаге и запутана на практике. Районный отдел кинофикации получал фильмы из Москвы и распределял их по точкам в строгой иерархии. Первым в очереди стоял санаторий ЦК КПСС — учреждение солидное, с собственным кинозалом, импортной аппаратурой и публикой, привыкшей к лучшему. После санатория фильмы шли в районный кинотеатр, оттуда — по домам культуры и прочим учреждениям по убывающей значимости. Пионерский лагерь «Заря коммунизма» в этой очереди был где-то в самом конце, соседствуя с сельским клубом и заводским профилакторием.

— Понятно, — сказал Сергей. — А санаторий ЦК давно ждёт?

— Иногда неделю, иногда две. Бывает, что фильм у них три недели крутится — гости разные приезжают, повторно смотрят.

— А если бы кто-нибудь взял фильм до санатория?

Младший посмотрел на него с нескрываемым интересом.

— Это как понимать?