Анатолий Клепов – Эротика загнивающего империализма (страница 10)

Торжественная линейка началась ровно в десять тридцать.

Четырнадцать отрядов стояли на главной поляне — красные галстуки, белые рубашки, барабаны. Утреннее солнце светило в лица, и дети щурились, но не двигались — стояли смирно. Гости расположились на специально поставленных скамьях под соснами. Иван Петрович вышел к микрофону, поправил пиджак и оглядел строй.

Тишина была настоящая — не та напряжённая тишина, которая бывает перед бурей, а та, которая бывает перед чем-то хорошим. Даже сосны, казалось, затихли.

Иван Петрович говорил хорошо.

Сергей давно заметил эту его черту. Не по бумажке, без официального деревянного тона, которым обычно говорят на таких мероприятиях. Иван Петрович говорил, как человек, которому это по-настоящему важно — про лагерь, про детей, про лето, про страну. Сергей следил за стрелкой уровня сигнала и слушал вполуха, но несколько фраз всё-таки запомнил — запомнил не потому, что хотел запомнить, а потому что они сами остались.

— Этот лагерь — не просто место отдыха. Это место, где советский ребёнок учится быть советским человеком. Учится дружить. Учится работать. Учится любить Родину — не потому, что так написано в учебнике, а потому что здесь, среди этих сосен, рядом с этими ребятами, невозможно её не полюбить.

Аплодисменты были настоящие. Не вежливые — настоящие. Даже Логунов хлопал не так, как хлопают на официальных мероприятиях — размеренно, три хлопка и пауза, — а нормально. Как человек.

Потом говорил Логунов. Говорил по бумажке и дольше, чем надо — про задачи воспитания, про роль пионерской организации, про ответственность перед партией и комсомолом. Дети слушали терпеливо. Некоторые из старших отрядов смотрели строго перед собой с таким видом, будто давно научились присутствовать телом и отсутствовать мыслью одновременно. Это тоже было умение — полезное в советской жизни.

Сергей не обращал на содержание речи никакого внимания. Стрелка уровня стояла ровно. Микрофон не фонил. Каждое слово расходилось по лагерю чисто и отчётливо. Это тоже была победа.

Потом был торжественный подъём флага.

Барабанщики — двое, мальчик и девочка из первого отряда — вышли вперёд. Мальчик был серьёзный, с прямой спиной. Девочка покосилась на него одним глазом — проверила, готов ли. Он был готов. Они отбили дробь одновременно, чисто, без единой ошибки, и дробь эта прокатилась по всей поляне и ушла в сосны.

Флаг пошёл вверх.

Медленно, как и положено — не торопясь, не рывками. Красное полотнище разворачивалось на подъёме, и когда оно наконец вышло на ветер над соснами — красное, яркое, живое на голубом небе — что-то произошло на поляне. Что-то неуловимое, что нельзя записать в журнал и нельзя включить в отчёт, но что каждый человек на этой поляне почувствовал в одну и ту же секунду.

Сергей тоже почувствовал. Что-то простое и настоящее. Может быть, это было именно то, о чём говорил Иван Петрович.

Четырнадцать отрядов отсалютовали — чисто, одновременно, все руки на одном уровне. Видно было, что готовились. Что репетировали. Что хотели сделать правильно.

И вот в этот момент — в самый торжественный, в самый неподходящий, как это всегда бывает, — у Коли Ершова из седьмого отряда слетела пилотка.

Порыв ветра подхватил белую пилотку и потащил её прямо к ногам гостей — к первому ряду скамей, где сидел Логунов.

Коля стоял во втором ряду. Рука у виска. Спина прямая. Он побелел мгновенно — так бледнеют только дети, когда понимают, что что-то пошло очень не так, а сделать ничего нельзя. Строй есть строй. Команды «вольно» не было. Шевельнуться нельзя. Только глаза — отчаянно, беспомощно — следили за улетающей пилоткой.

Но Люся успела раньше.

Пионервожатая Люся Громова стояла сбоку от седьмого отряда — невысокая, быстрая, с тугой тёмной косой, с безупречно повязанным галстуком. Она увидела пилотку в ту же долю секунды, что и Коля — может быть, даже раньше. Опытный вожатый боковым зрением видит всё.

Она не побежала. Не вскрикнула. Не замахала руками, привлекая внимание. Она сделала то, что отличает настоящего вожатого от просто вожатого: два небольших шага вперёд и в сторону — будто поправляла своё место в строю, — потом наклонилась с таким совершенно естественным видом, словно у неё развязался шнурок на правом ботинке. Подхватила пилотку с земли одним лёгким движением, выпрямилась, развернулась вполоборота к Коле и протянула пилотку назад — спокойно, без суеты, как будто передавала карандаш.

Колина рука, вытянутая у виска, чуть дрогнула. Пальцы нашли пилотку. Пилотка легла на голову.

Всё это заняло четыре секунды. Может быть, пять.

Логунов в это время смотрел на флаг. Иван Петрович — на барабанщиков. Маруся — Маруся повернулась именно в эту секунду к Алёше и что-то ему говорила, показывая в блокнот.

Никто ничего не видел.

Только Сергей — из окна радиорубки, с высоты, с правильным углом обзора — видел всё от начала до конца. И ещё Коля Ершов, который теперь стоял прямой и серьёзный, с пилоткой на голове, рука у виска, как будто ничего не было. Только уши у него стали такими красными, что это было заметно даже с расстояния двадцати метров. Такими красными бывают уши только у мальчиков двенадцати лет, которые только что были спасены от катастрофы и ещё не успели это осмыслить.

Люся вернулась на своё место. Коса у неё не качнулась. Галстук лежал ровно.

Сергей улыбнулся — тихо, сам себе — и чуть прибавил громкость. Торжественная музыка пошла в самый раз.

После линейки был обед.

Наталья Ивановна и её команда работали с раннего утра — Сергей это знал по запаху, который с восьми утра шёл с кухни через весь лагерь и не давал покоя. Столы в столовой были накрыты с необычной торжественностью: белые скатерти, вазочки с полевыми цветами — ромашки, колокольчики, иван-чай — которые кто-то успел набрать в лесу ещё до завтрака, пока роса не сошла.

Пионеры ели борщ — настоящий, густой, с мясом и со сметаной. Котлеты с картофельным пюре. Салат из свежих огурцов и помидоров с укропом. Хлеб — белый, выпеченный утром, ещё тёплый. Компот из вишни. В столовой стоял такой шум, какой бывает только там, где много детей и им хорошо: звон ложек, смех, чьи-то перекрикивающиеся голоса, стук стульев. Живой шум.

Гости обедали отдельно, в комнате при столовой — там был накрыт отдельный стол, за который Наталья Ивановна и две её помощницы носили блюда одно за другим, неслышно, быстро, с профессиональным достоинством. Иван Петрович сидел во главе стола. Логунов сидел справа от него и время от времени кивал — с видом человека, который в целом доволен, но привык не показывать этого слишком открыто. Для таких людей сдержанный кивок — это уже высокая похвала.

Сергей заглянул в столовую только на минуту — убедиться, что музыка из динамиков в зале звучит правильно: не слишком громко, чтобы не мешала разговору, и не слишком тихо, чтобы тишина не давила. Она звучала как надо: негромко, фоном, «Подмосковные вечера». Вальс плыл над белыми скатертями и вазочками с ромашками, и это было правильно.

Вечером пионеры выступали.

Программу Сергей знал наизусть — неделю согласовывал её с вожатыми, менял последовательность, подбирал записи под каждый номер. Хор первого отряда открывал концерт — «Взвейтесь кострами», потом «Картошка». Второй отряд показал сценку про Зарницу — смешную, с переодеваниями и с самодельными автоматами из картона, которые мастерили три вечера подряд. Третий отряд танцевал — этот танец они репетировали две недели, и девочки, которые в нём участвовали, к концу первой недели уже видели его во сне и просыпались с нужным движением руки. Четвёртый читал стихи о Ленине — торжественно, чуть громче, чем надо, как читают дети, когда очень стараются. Пятый показал акробатику — пирамиды, стойки, перекаты, — и это был лучший номер вечера, потому что за акробатикой следили с открытыми ртами.

Сергей сидел у пульта в радиорубке и переключал записи вовремя — без пауз, без неловких секунд тишины, когда дети стоят на сцене и не знают, что делать. Он знал цену этим секундам. Видел, как они убивают выступление.

Зал был полный. Гости сидели в первых рядах — строгие, в пиджаках. Пионеры позади — живые, шумные, болеющие за своих. Когда третий отряд танцевал, кто-то из зала крикнул «Молодцы!» — не из первых рядов, конечно, а из задних, где сидели старшие пионеры, — и зал засмеялся и захлопал по-настоящему, от души, а не по команде.

Иван Петрович смотрел на сцену с таким выражением лица, будто видел это впервые. Хотя, наверное, видел уже в девятый или десятый раз — каждый год одно и то же, открытие за открытием, концерт за концертом. Но выражение лица было именно такое — живое, тронутое. Как будто каждый раз впервые.

Маруся сидела у стены — прямая, с блокнотом, делала пометки. Что она там записывала — Бог знает. Может быть, замечания. Может быть, план следующего мероприятия. Может быть, что-то совсем другое. Маруся была человеком, у которого всегда есть план.

После ужина показали фильмы.

Для младших отрядов — «Приключения Буратино», советский, 1975 года, цветной. Это был хороший выбор — Сергей знал это заранее, ещё когда ставил кассету в аппарат. Младшие смотрели с восторгом, который нельзя сыграть и нельзя изобразить: настоящим, полным, детским восторгом. Буратино убегал от Карабаса — зал ахал. Мальвина строила глазки Буратино — зал хихикал. Пьеро страдал над своими стихами — зал смеялся, хотя Пьеро было жалко. Кто-то кричал подсказки на экран. Кто-то на кого-то шикал. Кто-то шикавших шикал в ответ. Именно так и должны дети смотреть кино: всем телом, во весь голос, не думая о том, прилично это или нет.