Анатолий Клепов – Эротика загнивающего империализма (страница 11)

Для старших отрядов — и для гостей, которые задержались после ужина, — французская комедия «Высокий блондин в чёрном ботинке». Пьера Ришара в Москве тогда знали немногие. Гости смотрели сначала осторожно — незнакомое кино, незнакомый язык, — потом всё менее осторожно, потом совсем не осторожно. Логунов засмеялся дважды — оба раза негромко, но по-настоящему. Его сосед слева засмеялся три раза и значительно громче.

Михаил переводил из кинобудки — тихо, в микрофон, спокойным ровным голосом, чуть опережая действие на экране, чтобы слово падало точно в нужный момент. Он умел это делать так, что перевод не мешал изображению, а шёл вместе с ним — как тень, как эхо. Гости несколько раз оглядывались, ища, откуда голос. Не находили. Перевод шёл словно из самого фильма, словно французские актёры вдруг заговорили по-русски — легко, без акцента, с правильной интонацией.

После сеанса Логунов подошёл к Ивану Петровичу и сказал что-то негромко. Иван Петрович кивнул. Потом нашёл Сергея у радиорубки и сказал:

— Логунов спрашивает, откуда фильм. Говорит, такого в Москве ещё не видел.

— Районный кинопрокат, — ответил Сергей.

Иван Петрович посмотрел на него с выражением человека, который всё понимает и ценит деликатность именно там, где она нужнее всего.

— Районный, конечно, — повторил он тихо и ушёл.

Гости разъехались около одиннадцати.

Последняя «Волга» выехала за ворота. Красные огни её удалялись по просёлочной дороге — раз, два, три мигания за деревьями — и исчезли. Лагерь остался со своей тишиной: соснами, звёздами, дальним лаем собаки где-то за рекой.

Пионеры давно спали. Вожатые сидели на крыльце одного из корпусов — пили чай, разговаривали вполголоса, как разговаривают только поздно ночью, когда усталость уже прошла, а спать ещё не хочется. Кто-то тихо перебирал гитарные струны — не играя никакой мелодии, просто так, следуя пальцами куда-то. Люся Громова сидела среди них — с расплетённой косой, с кружкой чая в обеих руках. Тихая, довольная. Никто не знал про пилотку. Никто, кроме Коли Ершова, который лежал в своём корпусе в темноте и, вероятно, уже дал себе торжественное пионерское слово, что такого больше никогда не случится. Никогда в жизни.

Сергей дописывал журнал, когда в дверь постучали.

Это был Алёша — помощник Ивана Петровича, тихий парень, который весь этот долгий день сновал по лагерю со списком в руках и решал то, что Иван Петрович не успевал решить сам.

— Иван Петрович просит вас зайти к нему, — сказал Алёша. — Если не устали, конечно.

— Скажи, что иду, — ответил Сергей.

Он закрыл журнал, выключил последний усилитель, прислушался — тихо потрескивал, остывая, — и вышел.

Домик начальника лагеря стоял на опушке леса, там, где сосны расступались и открывался небольшой луг с высокой тёмной травой. Сергей шёл по тропинке, слушая, как под ногами похрустывают сосновые иглы. Ночь была тёплая, без ветра, небо густо усыпано звёздами — такое небо бывает только за городом, только в такие ночи, когда воздух совсем чистый. Где-то в темноте пел сверчок — монотонно, терпеливо, как будто у него было ещё очень много времени.

Из окон домика падал мягкий жёлтый свет.

Сергей остановился на секунду. Постоял. Потом постучал.

— Входи, входи! — послышался голос Ивана Петровича — не тот, что весь день, деловой и чуть усталый, а другой: тёплый, домашний, какой бывает у человека, который наконец снял пиджак и позволил себе выдохнуть.

Сергей вошёл и остановился в дверях.

Стол был накрыт.

Наталья Ивановна, видимо, поработала здесь заранее — и не торопясь, и с душой. В центре стола стояла большая чугунная сковорода с мясом — ещё тёплая, от неё шёл лёгкий душистый пар с запахом чеснока и жареного лука. Рядом — глубокая миска с картофелем, тушённым с луком, морковью и лавровым листом, с золотистой корочкой сверху. Капуста квашеная с клюквой в низкой глиняной плошке — острая, хрустящая, с тем особым кисловатым духом, который не спутаешь ни с чем. Голубцы в отдельной кастрюльке под плотной крышкой — плотные, домашние, с мясом и рисом в тугих капустных листьях. Хлеб — белый, нарезанный толстыми неровными ломтями, как режут дома, а не в столовой. И посередине всего этого — бутылка грузинского вина, тёмно-красного, с простой бумажной этикеткой, без затей.

— Присаживайся, — Иван Петрович кивнул на стул напротив. — Наталья Ивановна с утра старалась. Грех не воздать должное.

Он взял бутылку, наполнил два стакана — неторопливо, аккуратно, как человек, который уважает и вино, и момент, и собеседника.

— За открытие, — сказал он просто. Без речей. Без тоста.

Чокнулись. Выпили.

Вино было хорошее — тёплое, с горчинкой, настоящее. Не то, что продавали в московских магазинах под общей маркой «Грузинское». Другое. Сергей не был знатоком вина, но разницу почувствовал сразу.

Мясо было отличное — мягкое, с чесноком и с той особой жареной корочкой, которая получается только на чугунной сковороде и только у людей, которые готовят не по рецепту, а по чутью, по памяти рук. Голубцы — плотные, сытные, с рисом и морковью, в кисло-сладкой томатной подливке. Капуста хрустела так, как должна хрустеть квашеная капуста — коротко, сочно, с лёгкой кислинкой на языке.

Помолчали. Это было хорошее молчание — не неловкое, не вынужденное, а то редкое молчание, которое бывает между двумя людьми, когда им не нужно заполнять тишину словами.

— Хорошее было открытие, — сказал наконец Иван Петрович, накладывая себе капусты. — Одно из лучших за все годы. Это я тебе говорю не для красного словца. Дети выступали с душой. Логунов остался доволен.

— Аппаратура не подвела, — ответил Сергей.

— Не в аппаратуре дело. — Иван Петрович покачал головой. — Аппаратура — это инструмент. Инструмент может быть хоть самый лучший, а всё равно — мёртвый. А вот когда инструмент в правильных руках — это уже другой разговор. Это уже живое.

Он отпил вина, поставил стакан, посмотрел куда-то в угол комнаты.

Сергей проследил за его взглядом.

В углу, у стены, стоял футляр.

Иван Петрович поднялся из-за стола — не торопясь, с той основательностью, с какой встают люди, привыкшие делать каждое движение осмысленно. Подошёл к углу. Нагнулся, расстегнул замки футляра — один, второй — и достал балалайку.

Сергей не ожидал этого.

Балалайка была старая — гриф потемневший, отполированный многолетними прикосновениями пальцев, корпус с небольшой царапиной у нижнего края, с той особой патиной времени, которую не купишь и не сделаешь специально. Но струны натянуты правильно, и когда Иван Петрович сел обратно на стул и тронул их первый раз — просто провёл большим пальцем, пробуя звук, — звук вышел чистый, глубокий, объёмный. Совсем не такой, каким обычно представляют этот инструмент люди, никогда не слышавшие настоящей игры. Не ярмарочный, не лубочный. Настоящий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.