Анатолий Клепов – Эротика загнивающего империализма (страница 1)
Анатолий Клепов
Эротика загнивающего империализма
Это художественное произведение. Все персонажи, имена, названия организаций, учреждений, должностей и событий вымышлены автором или используются в художественных целях. Любые совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), организациями, событиями или местами являются случайными и непреднамеренными.
Упоминания исторических реалий, учреждений и общественных институтов приведены исключительно для создания художественной атмосферы эпохи и не являются утверждениями о деятельности конкретных лиц или организаций
Пролог
2003 год. Москва. Июнь.
Чемодан не закрывался.
Сергей сидел на полу среди коробок и папок. За двадцать лет человек успевает накопить слишком много вещей, которые жалко выбросить и невозможно увезти. На столе лежали три папки — передача прав на разработки, контракты для каждого из восьми человек команды, юридические соглашения сразу в двух странах. Швейцарские юристы слали поправки уже в пятый раз. Московские отвечали через неделю, если отвечали вообще.
Три года он ходил по министерствам, фондам, частным инвесторам и везде слышал одно и то же: зачем разрабатывать самим, если можно купить готовое на Западе. Быстрее. Дешевле. Надёжнее. Те же слова, которые он впервые услышал ещё тогда, на крыльце пионерлагеря, под шашлык и хороший коньяк, — только тогда он не понял, что это были слова, которыми хоронят страну.
Швейцарцы прислали контракт на сорок страниц и короткое письмо — они очень ждут его и его работу. За все эти годы никто в России не написал ему ничего подобного. Там, за границей, его шифраторы были нужны. Здесь — нет. Здесь всё можно было купить.
Это и было самое страшное. Не то, что его звали. А то, что больше не держало.
Он умел делать то, чего нельзя достать ни за какие деньги, потому что этого нет ни у кого, кроме тебя. Однажды эта его привычка — не доставать, а создавать — удержала российскую финансовую систему на самом краю, когда поток фальшивых авизо хлынул на банк, как вода в трюм. Тогда казалось: ради таких дней всё и затевалось. А теперь оказалось, что спасённый им осколок никому больше не нужен. Страна, которую он спас, отворачивалась от него медленно и буднично — как сосед, который перестал здороваться.
Убирая последнюю стопку бумаг со стола, он нашёл под ней тетрадь.
Обычная общая тетрадь в клеточку. Обложка выгорела до неопределённого цвета. На ней его собственным почерком — почерком двадцатишестилетнего человека, резким и торопливым — было написано одно слово:
Сергей не открывал её двадцать три года.
Опустившись обратно на пол, он раскрыл тетрадь на первой странице и увидел дату — июнь 1980 года — и сразу вспомнилось всё. Жара. Запах сосен. Голоса детей за окном. Старая гудящая АТС в углу административного корпуса, которую не брал никакой казённый ремонт, а оживил пузырёк спирта и чьи-то умелые руки. То ощущение, когда тебе двадцать шесть лет, впереди целое лето, и ты ещё не знаешь, что оно объяснит тебе всё, что случится со страной потом, — стоило только присмотреться.
Чемодан стоял открытым посреди комнаты.
Сергей его не замечал.
Россия не отпускает сразу. Она отпускает медленно, по частям, — и последнее, что уходит, это не люди и не места, а запахи и звуки, которые невозможно объяснить тому, кто здесь не жил. Запах подъезда старой пятиэтажки, где краска на стенах облупилась ещё в восьмидесятых, но никто не удивляется, потому что так было всегда. Звук ключей соседки за стеной в семь утра — каждый день, в одно и то же время, точнее любого будильника. Голос диктора по радио, который читает новости тем особенным казённым тоном, каким в этой стране читали новости всегда — при любой власти, в любую эпоху.
1980 год был особенным. Москва готовилась к Олимпийским играм. Город красили, мыли, украшали — как комнату перед приходом важного гостя, которому не нужно знать, что делается за закрытыми дверями. Из столицы на лето вывезли тысячи детей — в пионерские лагеря, к бабушкам, в санатории. Официально это называлось заботой о здоровье подрастающего поколения. Неофициально — Москва должна была выглядеть так, как её никогда раньше не видели.
Сергей тогда работал вожатым. Ему было двадцать шесть лет, он только окончил институт и ещё не знал, кем хочет стать. Лагерь назывался «Заря коммунизма» и стоял в сосновом лесу в шестидесяти километрах от Москвы. Четыреста семьдесят детей, пятнадцать отрядов, деревянные корпуса с рассохшимися полами, река в двух километрах от ворот. Каждое утро начиналось с горна и линейки. Каждый вечер заканчивался костром или кино на белой простыне, натянутой между двумя соснами.
Он записывал всё в тетрадь.
Не потому, что собирался когда-нибудь опубликовать это. Просто писал — как пишут люди, которые чувствуют, что живут в чём-то важном, но ещё не понимают в чём именно. Дети, которых он видел каждый день, были обычными советскими детьми: шумными, смешными, иногда жестокими, иногда неожиданно добрыми. Они играли в «Зарницу» и воровали яблоки из столовой. Они влюблялись на одну смену и забывали друг друга через неделю после отъезда. Они пели песни у костра — те самые, которые пела вся страна.
Та страна больше не существует.
Сергей знал об этом давно. Он видел, как она менялась — сначала медленно, потом всё быстрее, пока не стало ясно, что прежнего не вернуть. Девяностые прошли как долгая болезнь, после которой выжившие смотрели друг на друга с удивлением — и начинали жить заново, на руинах, с тем, что осталось. Кто-то разбогател. Кто-то потерял всё. Большинство просто продолжало жить — работать, растить детей, стоять в очередях, которые теперь назывались иначе, но суть которых не изменилась.
Он тоже продолжал. Собрал команду. Делал то, что умел делать только он. Три года доказывал, что это ещё кому-то нужно здесь. Три года слышал в ответ одно и то же.
И вот — Швейцария. Контракт на сорок страниц. Письмо, в котором написано, что его очень ждут.
За окном шёл московский июньский дождь — тёплый, почти летний, но с той особенной московской серостью, которая умеет проникать сквозь любую погоду. По подоконнику барабанили капли. Где-то внизу, во дворе, кричали дети.
Сергей сидел на полу и читал тетрадь.
Почерк двадцатишестилетнего себя был энергичным и немного небрежным — буквы торопились вперёд, как будто рука не успевала за мыслями. На первой странице было написано:
Сергей не помнил этого мальчика.
Он перевернул страницу.
Чемодан стоял посреди комнаты. Через три дня — самолёт. Билет был куплен. Контракт лежал неподписанным. Через три дня всё это могло остаться здесь: двор, подъезд, запах краски на стенах, голос соседки за стеной. Тетрадь в клеточку с выгоревшей обложкой.
Он ещё не решил, поедет ли. Он думал, что давно решил, — а оказалось, что нет. Ответ был не в контракте на сорок страниц. Ответ был где-то здесь, на этих выгоревших страницах, в том лете, с которого всё началось.
Он перевернул ещё одну страницу и продолжил читать.
ГЛАВА 1. ИНЖЕНЕР ПОЛУЧАЕТ ОТВЕТСТВЕННОЕ ЗАДАНИЕ
Дело было в конце семидесятых годов.
На столе зазвенел телефон. Сергей Лысков, двадцатипятилетний молодой человек, который недавно закончил радиотехнический институт и был распределён в Главное управление крупного министерства СССР, поднял трубку.
— Пелипенко. Товарищ Лысков, зайдите ко мне срочно, — сказал голос в трубке, и сразу зазвучали сигналы отбоя.
Сергей посмотрел на умолкшую трубку.
Несмотря на то, что он работал в отделе не так давно, грозный нрав начальника отдела Валерия Константиновича Пелипенко был ему уже хорошо известен. Но то, что Пелипенко позвонил ему лично, было полной неожиданностью. Сергей занимал в отделе небольшую должность инженера, и над ним было много начальников — от руководителя группы и выше, которые обычно сами ходили на доклад к начальнику отдела. Звонить рядовому инженеру напрямую не было принято у Валерия Константиновича.
Значит, случилось что-то серьёзное.
Сергей попытался вспомнить, что именно он мог натворить за последние две недели. Список получился небольшой, но тревожный.
Он положил трубку и пошёл к лестнице.
В отделе работало больше ста человек. И почти все они в последние месяцы думали об одном.
Московская Олимпиада, до которой оставалось меньше года, была первой на территории социалистической страны, и весь отдел, весь главк, всё министерство гудело по этому поводу так, как гудит трансформатор под нагрузкой. Участвовать в техническом обеспечении Олимпиады считалось делом исключительно престижным. За успешную работу давали премии, почётные грамоты, а иногда и кое-что повыше — продвижение по службе, например, или заветную запись в личном деле, которая потом открывала двери туда, куда обычными путями не попасть.