Анатолий Казьмин – Канцелярия Кощея (страница 102)

«После обеда», кстати, в данном случае не имелось в виду время после полудня. Я говорю про обед, который меня заставил съесть дед, почти сразу после небольшого перекуса «от нервов». Ну как бы то ни было, а я был готов к встрече. И ужасно волновался.

— Ну, хватит тебе метатьси из угла в угол, внучек, — не выдержал дед, сочувственно глядя на меня. — Пойдем-ка лучше погуляем, развеишьси маленько…

— А Маша вдруг свяжется?

— Так мы в нужную сторону гулять пойдём, — хмыкнул дед. — От Немецкой-то слободы до восточных ворот только одна дорога. Мимо не проедут.

Я всё время торопил Михалыча и наша прогулка сразу же превратилась в скоростной пробег «Колокольная площадь — Восточные ворота». А вот недалеко от ворот, где мы нашли вполне удобное место для ожидания на небольшом пяточке между избами, нам пришлось простоять довольно долго. Дед даже успел сбегать за пряниками и квасом. От нервов, понятное дело, а я успел их быстро уничтожить. Нервам не помогло, но на душе стало немного легче, хотя в животе — тяжелее. Но эта тяжесть не помешала мне довольно резво выскочить на дорогу, когда вдалеке послышался стук подков об утрамбованную землю и громкий скрип колёс. Ох уж мне этот гужевой транспорт.

Да, это была карета посла.

Поравнявшись со мной, карета остановилась и в окошке показался белый пышный парик посла. Ну и голова, на которую был напялен парик.

— Добрый день, господин Захаров! — вежливо улыбнулся мне посол.

— Добрый день, господин Шпицрутенберг! — так же вежливо ответил я.

Дверца с другой стороны хлопнула и, обойдя сзади карету, передо мной оказалась Варя. Сегодня на ней было простое, но очень симпатичное платье по стандартной древнерусской моде. Перед тем, как снова утонуть в её глазах, я заметил еще только носки красных сапожек, да длинную косу, покачивающуюся за спиной.

— Здравствуй, Варя.

— Здравствуй, Федя.

В окошко кареты, потеснив посла, высунулась любопытствующая физиономия Маши и я, едва сдержавшись, чтобы не показать ей кулак, пробурчал:

— Давай отойдем немного? А то любопытных развелось…

Мы отошли на несколько шагов и я, не придумав ничего умнее, спросил:

— Ты как, Варюш?

— У меня всё хорошо, — тут же ответила она. — Это ты помог моих братьев на чистую воду вывести?

— Ну-у… Не только я…

— Спасибо.

— Да не за что… А ты… Домой, да?

— Ага. Надо в порядок поместье привести, да всё к свадьбе подготовить. Ну, ничего, время до Красной горки еще больше полугода, успею.

— К к-к-какой свадьбе?!

— Ну как же, — Варя отвела взгляд. — Я теперь боярыня, слуга царю. Найдут мне мужа из какого-нибудь захудалого рода, нарожаем детишек на радость государю, и будет мой род и далее верно служить Отечеству.

— Да вот — фиг.

— Что?!

— И царю твоему — фиг, — меня вдруг будто заковало в лёд. Не осталось никаких чувств, только холодная злая логика и абсолютная уверенность, что Варя будет только моей. — И всем захудалым и не захудалым родам — фиг. А дети наши, когда вырастут, сами будут решать, кому служить. В этом их неволить не будем.

— Ты… ты… — Варя сжала кулачки и снова уставилась мне в глаза упрямым взглядом. — Ты что такое говоришь?!

— А что, думаешь, стоит заранее определить наших детей на чью-нибудь службу? Ну не знаю… Давай подумаем, посоветуемся…

— Ты… — она вдруг кинулась ко мне, прижалась всем телом, а потом так же резко отодвинулась, поднялась на цыпочки и коротко чмокнула меня прямо в губы. — Дурак!

И она так быстро развернулась, что я даже не успел заорать от счастья. Мелькнула взвившаяся в воздух коса и очаровательная фигурка моей Вари уже скрылась за каретой. Кучер щелкнул кнутом, карета заскрипела дальше, а я так и остался стоять возле дороги, улыбаясь во весь рот.

— Весь в меня, внучек, — гордо сказал дед. — Ить только так с ними и надо!

— А? Что?.. А деда… Пошли домой?

Вечером прибежала Маша, принесла нам маленький бочонок немецкого пива и гору сосисок.

— Искупила вину, — кивнул дед, орудуя над бочонком.

— Отмазалась, — согласился Аристофан, протирая краем рубахи глиняную кружку.

— Всякий имеет право на ошибку, — заметил Калымдай, высыпая сосиски из корзинки на широкое блюдо.

— А я пиво не пью, — загрустила Олёна и стащила сосиску.

— Наливайте, — подытожил я.

А еще Маша доложила, что Варю благополучно доставили домой, и она там сразу принялась хозяйничать.

Мы подняли кружки за любовь, потом за Кощея, за Канцелярию, за мир во всём мире, за то «шоб они все сдохли!» и на этом пиво закончилось. Аристофан вылез с предложением сбегать за самогоном, но его строго отчитали, заставили мыть кружки, а потом все дружно разбрелись по комнатам и завалились спать.

Разбудил меня слаженный дует лауреатов конкурса «Голосистый садист».

— Внучек, просыпайси! — шипел дед, держа у меня перед лицом зеркало с костлявой рожей Кощея в нём. — Сам царь-батюшка с тобой изволют пообчаться, а ты дрыхнешь как Горыныч после восьмой коровы.

— Не знаю никакого Горыныча, — пробурчал я, снова закрывая глаза.

— Куда?! Куда? — заволновался в зеркале царь-батюшка. — Федька! Не спать!

— Вот учишь их, учишь… — вздохнул дед, исподтишка пихая меня сухеньким кулачком в бок. — Мы вот, молодыми были, так сразу, еще не успели петухи пропеть…

— У-у-у! Дед! Больно же!

— По печени ему засади, Михалыч — весь сон как рукой снимет.

— Не надо по печени, — твёрдо заявил я. — Слушаю вас внимательно, Ваше Величество, доброе утро.

— Давай, Федь, просыпайся и дуйте с Михалычем ко мне. Будем думку нашу думать. Горыныч через пару-тройку часов у вас будет. Всё ли понял?

— Абсолютно, Ваше Величество.

Кощей отключился, а я недовольно протянул:

— И вот стоило меня будить? Передал бы через тебя, дед, а я бы еще часок точно поспать мог бы…

— Ну чего ты ворчишь, Федька? Не юный отрок, а прям какой-то…

— Какой-то кто, Михалыч?

— Вот я щас тебе… Марш умываться, паразит!

Доброе утро, страна ага. Но бодрит.

Про завтрак я вам и рассказывать не буду. Всё как всегда. Принудительное обжорство в особо тяжких размерах. Спасибо Калымдаю, который утащил у меня половинку запеченного поросенка да Аристофану, сумевшему незаметно для деда частично освободить мою тарелку от особо опасных для моего желудка расстегаев.

Но потом все равно пришлось с полчасика поваляться на кровати, покурить, дожидаясь пока поглощённая еда гармонично уляжется в пузе. Так что на встречу с Горынычем мы вышли как раз вовремя.

Я вынужденно переоделся в обычную местную одежду и, просочившись через калитку на улицу, сонно разглядывал небольшие облака, дожидаясь деда. Дождался и я вместе с дедом тычка в бок.

— У-у-у!!! Дед!!!

— Тихо, Федька, — зашипел тот. — Быстро рожу в забор и давай ходу за угол!

— А чего… — начал я, но получив толчок в спину, умолк и рванул за угол. Сейчас буду кое-кого убивать. Ну что это такое?! С самого утра бьёт меня и бьёт! Я вообще, начальник тут или где?! Ну, дед…

Но все мои мстительные мечты, так и остались на стадии планирования. Дед, загнав меня в ближайший переулок, присел, потянул меня за собой и кивнул в сторону площади:

— Участковый. С Олёной возле дерева милуются.

Да ну? Интересно. Я осторожно выглянул. Действительно картина маслом. Ромео и Джульетта Лукошкинского разлива. Олёна стояла приобняв старую березу в весьма соблазнительной позе, подчеркнув и выпятив всё, что полагается девушке. Участковый пялился на неё, роняя слюнки, а эта бесовка, к тому же, изредка проводила язычком по губкам да виляла бёдрами, будто собираясь поменять позу. Участковый при этих телодвижениях, кажется, начинал подвывать, как старый койот на Санта-Клауса, пролетающего в упряжке оленей мимо огромной голливудской луны.