Анатолий Бочкарёв – Красная нитка (страница 20)

Все именитые старожилы круга первого дружно сочувствовали относительно недавно прибывшим действительно великим философам Рене Декарту, Эвальду Ильенкову, Александру Зиновьеву и Жилю Делёзу. Декарту со смертью не повезло особенно, слишком гениальным оказался. У многих из умудрившихся плюс ко всему ещё и умереть мудрецов зачастую имелась одна и та же причина их попадания сюда. Почти ни один из них не умер без обязательного участия в его кончине пресловутых «дарительниц жизни». Без них в такой ситуации иногда оказывалось просто никуда. Именно с филигранных подач и пасов от нежной половины человечества все гении мира, порой не успев даже толком согрешить, чаще всего и прибывали сюда, на первый полустанок ада в полуразобранном виде. Поэтому их здесь щадят, даже колоноскопию не всегда назначают.

Именно так умер и основоположник философии Нового времени. Шведская королева Кристина сделала Рене Декарта своим наставником и придворным философом, так сказать, оказала великую честь. Повелела каждое утро в пять часов читать ей лекцию по философии. Вставать каждые сутки в четыре утра в ледяной ночи приполярной Швеции со льдами и медведями было для солнечного, привыкшего к животворному теплу француза по-настоящему смертной мукой. Так что свой ад он принялся отбывать задолго до реального, будучи ещё на поверхности Земли, впрочем, как и подавляющее большинство людей. Декарт был совой и раньше любил по утрам нежиться в постели до самого полудня. Однако как дворянин ослушаться повелений королевы он никак не мог и поэтому всякий раз к пяти утра при свете одних лишь полярных сияний торопился в покои королевы. Неудивительно, что в 1650 году он и сгинул в расцвете своих 54 лет, много чего так и не написав, не досказав и не основав.

Подавляющее большинство старожилов первого круга очень сочувствовали Николаю Васильевичу Гоголю, великому русскому писателю попавшим сюда в результате творческого катаклизма, слишком далеко его заведшего. Отдыхая после создания своего знаменитого «Ревизора» в Италии, Николай Васильевич вдруг небывало проникся «Божественной комедией» Данте. Да так, что сам насмерть завис в вечной теме могущественного царства мёртвых душ и решил однажды сам войти туда, как это неоднократно проделывал Данте. Разумеется, всё закончилось для Гоголя катастрофой. В итоге войти он вошёл, но уже не вышел. Не то мёртвые затянули к себе, не то сам не захотел возвращаться, обнаружив лучшую замену своей любимой Италии. Как и её, разве можно субтропический Лимб сравнивать с заснеженной и во всех смыслах морозной родиной?!

В принципе, Николай Васильевич заранее был обречен с этим роковым своим предприятием – поиграть в мёртвые души. Во-первых, у него не имелось собственного поэта Вергилия, проводника по царству теней. В-вторых, у него не было злобного погонялы над душой в облике повсюду преследующего первосвященника. Однако Гоголя никто не сажал в затвор, изолируя его от прежней жизни. Из заложника власти, у которой писатель часто просил денег на жизнь, он неизбежно становился бы заложным кандидатом на тот свет. Но и этого не произошло. Писатель, по-прежнему оставаясь на свободе, но теперь с безнадёжно тронутой мёртвыми сущностями душой, всё-таки успел написать первый том «Мёртвых душ». Однако при создании второго слишком глубоко вошёл в опаснейшую тему, пока не залип в ней самым безнадёжным образом. Не исключено, что и сам Люцифер чем-то неотразимым прельстил его помимо почти итальянского климата Лимба, да так, что бедолага Николай Васильевич напрочь завис в том ирреальном царстве, не найдя пути обратно к живому. Оставаясь внешне здоровым человеком, в душе он уже был тронут тленом. А ведь его замысел простирался на три тома «Мёртвых душ», осилить которые теперь представлялось маловероятным. К тому же, как водится, резко возбудилась церковь и засунула нос в его рукописи. А там второй том «Мёртвых душ»! Как было ей после прочтения не завопить: «Изыди!»?!

По наущению протоиерея отца Матфея, как и многие священники считавшего литературное творчество бесовским делом, Гоголь полностью сжёг в камине второй том своих «Мёртвых душ», после чего, естественно, сразу умер, притом тоже как-то очень странно. Вокруг совершенно загадочной смерти выдающегося писателя до сих пор бытуют среди живых людей необыкновенно страшные легенды и россказни. Не то Николая Васильевича, почти вырвавшегося из цепких лап накликанных им мёртвых душ преисподней, не дожидаясь естественной агонии, закопали живым. После чего, очнувшись от забытья в кромешной мгле, он бился в глубоко придавленном землёю гробу, пытаясь преодолеть надвигающееся удушье и вырваться назад к воздуху. Не то мёртвые души неизвестных сущностей, в объятия которых он без знающего проводника загадочным и роковым образом попал, сотворили над ним своё чёрное дело. Словно в отместку за что-то не так написанное или сказанное про них. Всё-таки достали его из своего подпола. Вусмерть заморочили, да в итоге и похоронили лицом вниз, чтобы отныне целую вечность смотрел только на них, на тех, кто столь страшно и навсегда приворожил его к царству тьмы. Из всей полувыдуманной истории с Гоголем получалось так, что опаснее всего живым душам заниматься потусторонними делами в самодеятельном режиме. Сплошной кошмар при этом подстерегает на каждом шагу. Одно неверное движение – и можно попасть под влияние губительных мёртвых или выморочных душ. Они, как считают в народе, наиболее коварны именно у заложных покойников, до конца не принадлежащих ни тому свету, ни этому. Они бродят среди живых людей, и там и тут притворяются своими, втираются в доверие под маской служителей каких-либо культов, но чаще преданных поклонников. Единожды попав в их объятия, не выбраться конечно никогда.

Однако настоящим любимцем заточённых в первом круге исполинских корифеев человеческих истин являлся Пётр Афанасьевич Елисеев, с виду невзрачный старичок, самодеятельный философ-любитель, мозгострадалец, в одиночку на офицерской пенсии решивший заново пересоздать саму структуру всемирного естествознания, и не просто так, а путём критического осмысления и отвержения естествознания существующего. Он, как в своё время Аристотель, с чистого листа создал небывалую ботанику, зоологию, антропологию, сравнительную морфологию, анатомию и физиологию человека и животных, астрофизику, новую квантовую механику и т.д. и т.п. Его труд получился поистине необозримым. От такого размаха даже Аристотель, пусть и с некоторыми ошибками, но всё же некогда создававший классическую зоологию и психологию, от зависти долго не мог прийти в себя. Ни фига себе, чего творить стали! Даже у мухи все лапки сходу посчитали! Действительно шесть, кто бы мог подумать! Сам Папа Римский, в клиру понтифик Иоанн Павел второй, он же польский ненавистник России Кароль Войтыла, присылал пока что здравствующему Петру Афанасьевичу свой уважительный рескрипт, подчёркивающий всемирное значение новой космологии от самобытного чудака-мыслителя, решившего разом похерить все достижения двухтысячелетнего развития научной и философской человеческой мысли, свергнуть аристотелевские и предъявить свои, настоящие. Причём, написанные от руки, не на компьютере, то есть, формально в точности, как у Аристотеля. С собственноручными картинками, от которых плакали бы от зависти не один Фотошоп или алгоритмы искусственного разума, начиная с GPT.

Особенно возжелали задружиться с подполковником Петром Афанасьевичем Луций Анней Сенека-младший из первого века нашей эры и Анаксагор из века пятого до эры нашей, основоположник Афинской философской школы, из которой вышли и Сократ со своим родовспомогательным триггером современной цивилизации от мамы-акушерки, и Платон и сам Аристотель. С той дружбой Анаксагору повезло больше остальных, потому что неуёмному русскому космисту Петру Афанасьевичу чрезвычайно нравился давний ответ древнего философа на извечный вопрос бытия: «Для чего лучше жить, чем не жить?!». Двадцать шесть столетий тому назад Анаксагор так и сказал, напрямки, нисколько не таясь, вполне в духе русского военного пенсионера: «А для того, чтобы созерцать небо и устройство космоса!». Вот так и никак иначе!

С первых минут знакомства они стали неразлей-вода друзьями, вечно поддевали друга фразами навроде той, которая до сих пор красуется на гербе древнего русского города Елец, на котором изображено Белое поле и Красный олень под Зелёной елью. Она до сих пор ставит в тупик любого когда-либо жившего мирового философа, хоть западного, хоть восточной инфлуэнции: «То, что понятно само собой – само по себе непонятно!». И что?! Да ни один ноумен не въедет в закодированную бесконечную глубину этого русского феномена дальше десятого знака от запятой, а трансцендентальная апперцепция непременно задымится и свалится бездыханной в канаву. До таких глубин даже квантовая механика не смогла доехать, однако скромные граждане Ельца до сих пор так и не знают, что однажды ближе всех в истории цивилизации подходили к вечно ускользающей Абсолютной Истине бытия, а затем как-то так взяли да и позабыли об этом своём умственном подвиге. Истина безусловно воспользовалась этим и по-женски быстро слиняла, а потом и вовсе ускользнула обратно в замерзающую прорубь, откуда её видимо совершенно случайно вытянули русские мужики, польстившись неизвестно на что.