Анатолий Бочкарёв – Красная нитка (страница 22)
Таким образом, как на неё ни погляди, но жизнь любых настоящих философов ни вверху, ни где-то там глубоко внизу, нигде и никогда не бывает скучной или, к примеру, бессодержательной. Тем более в аду, в наиболее располагающей для этого его части. На бережку его главной реки Стикса, по ту сторону от стихии бытия, философически плещущей себе обо всём, что ни смоется с души пересекающей её вплавь сущности.
В любом заповеднике ада, но особенно в самом лёгком курортно-санаторном круге первом, кого ни возьми за жабры или хотя бы за тестикулы, основной сутью наказания всегда является непрерывное повторение всего того, чем они занимались всю свою жизнь за левым, куда более крутым берегом Стикса. Изматывающее повторение любой жизни, даже самой успешной, бесконечное тыканье носом в одно и то же давно изжитое, о котором так бы хотелось позабыть, да надзирающие демоны не дают – что может быть страшнее?! Новомученики ада обрекаются вечно повторять, заезживать давно надоевшие, сравнительно безобидные навыки и способы своих давно минувших «эпохальных свершений», но также и провалов. Вновь и вновь выпадали и выпадают на их долю бесконечно расходящиеся круги не только потрясающих деяний, некогда обеспечивших им в бывшей жизни потрясающие успехи и достижения, но и более чем неприглядные, а то и совершенно постыдные дела и делишки, которые после их смерти стыдливо замалчивать приходилось уже всей человеческой культуре. А их опять тыкают и тыкают носом в своё собственное дерьмо, о котором давно хотелось позабыть как страшный сон. Действительно, страшнее наказания не придумать.
Таким и было их возмездие, которого не избегают даже великие гении мира. Так был в частности наказан своим грехом, отражённым во многих фресках внутри культовых сооружений мира, даже сам великий Аристотель. При его жизни не проходило и дня, чтобы этот мудрец как-нибудь не умудрился, отчего вблизи он сразу становился тем, кем был от природы – блеклым, невыразительным и отталкивающе мелким, с бегающими поросячьими глазками. Почти целиком сводимым к ничтожному своему греху, словно бы заслонившему своей громадной и глупой тенью все его великие деяния.
Аристотель это как-то сразу понял и мгновенно сник, особенно когда увидел, кто именно сходит к нему на противоположный, дальний берег Стикса, кого ему словно бы в наказание на повтор измотавшего его порока прислали. Естественно, новую гетеру, которая и станет теперь на нём кататься вечность, исполнять её приговор. Как простой смертный, упавший откуда-то сверху, великий гений античности обречён был и на том свете вновь и вновь повторять свой постыдный грех с хохочущей гетерой. Бесконечно заниматься этим стыдом, ползать под ним и маяться-маяться-маяться! Впрочем, как и его знаменитый сосед по кругу великий гений Фёдор Михайлович Достоевский, опрометчиво написавший в своём дневнике почти аналогичное: «Девочки ныне похорошели донельзя! Но каких стали стоить бешеных денег?!». Ох, уж эти девочки! И чего они о себе возомнили?! Так цену задирать!
Вот как было с этим не согласиться и многим другим гениям человечества, в душе слишком хорошо понимавшим товарищей по несчастью, то есть, по судьбе, и Достоевского и Аристотеля?! Но в отличие от последних они на этот счёт почти всегда держали язык за зубами. Да и с девочками своими не слишком высовывались на всенародное обозрение.
Глава 8. Помедленнее, пожалуйста!
Нинон Ланкло, величайшая куртизанка сладострастного семнадцатого века, покровительница просвещения, зрелых мужей и всех родовитых юнцов эпохи Нового времени – прибыла в круг первый со спецзаданием: целую вечность наказывать любвеобильного, маленького, лысенького, с бегающими маленькими глазками грешника Аристотеля обучением настоящему искусству поросячьего блуда, чтобы гений больше не позорился в основополагающем. В сравнении с её легендарным бэкграундом утехи Аристотеля конечно выглядели не просто наивными и пошлыми, но и крайне примитивными и бледными забавами древнего задрота.
Эта самая величайшая гетера семнадцатого века даже в возрасте далеко за шестьдесят обучала искусству настоящей любви двадцатилетних маркизов. Лучшие семьи Франции и Европы присылали к ней своих сыновей для обучения великой науке любви. Она считалась наиболее искусной любовницей видавших виды в этом деле Ларошфуко, Мольера и Ришелье. Многие именитые писатели, мыслители и политики того времени словно похотливые бараны толпились у её дверей. И чисто по-французски, безусловно с неотразимым «ры», что-то соответствующее там лопотали, словно бы состязались за право обладания трофеем настолько замечательным, что впору облизаться было и не жить.
Увидев Нинон пусть даже в облике хотя и неосязаемого, но совершенно неотразимого лептонного призрака, Аристотель буквально обомлел. Боже! Век воли не видать! Такой формы даже в постматериальном статусе великий гений никогда встречал. Интересно, как эта фарфоровая игрушка на самом деле может быть устроена? Так же как все остальные куколки или хотя бы в этой найдётся нечто особенное, не такое, как у всех?! Извечный мужской вопрос и на том свете неотступно стоял перед великим умником и ловеласом. Эх, жаль он сам потерял элементарное физическое состояние, уж он бы эту бывшую форму материи по-настоящему исследовал, по-научному прошерстил вдоль и поперёк, от копчика до синих глазок. Несоответствие памяти желания памяти реальных возможностей, коих, разумеется, у подавляющего большинства здесь почти не осталось, становилось всё же нестерпимым: вроде видит око, да зуб неймёт. Но делать нечего, приходилось облизываться впустую и хватать бесплотными руками пустоту. С другой стороны, спасибо, господи, что хоть так!
Столь знатная гетера никогда не скрывала сокровенной сути своего ноу-хау в древнейшей из профессий, ею самою почерпнутом из глубины веков и тысячелетий. Так и сейчас, едва прибыв в пойму и зону архикультурного отчуждения Стикса, она с места в карьер моментально изложила новому своему именитому подопечному, а именно блудному Аристотелю, любителю грязных античных потаскушек, все свои постулаты и принципы. Чем безусловно сразу и на всю оставшуюся вечность очаровала его. После этого Нинон Ланкло, не мешкая, перешла к семинарским занятиям с использованием важнейших методик и наиболее действующих уловок и прочих хитростей своей, древнейшей из профессий. Для недоразвитого ума античного гения это было подобно откровению свыше. Он был до такой степени впечатлён, что почти сразу пожалел, что всю жизнь занимался явно не тем, не к чему по-настоящему его душа лежала. Какие-то там новые науки основывал, какую-то «Метафизику»… тьфу! Что они все вместе взятые значат на фоне вот таких прелестей?!
(Наблюдая эту парочку профессор Юрий Николаевич Соколов, он же цикл-фюрер, иронично прокомментировал замешательство Аристотеля: «Когда трудовик увидел, как именно физрук поддерживает девочек при исполнении прыжка через коня, он понял, как жестоко ошибся в выборе профессии!»)
Всё в искусстве любого обольщения, своему великому ученику говорила назидательно Нинон Ланкло, держится исключительно на недомолвках и недоприкосновениях. «Какая глубочайшая философия!» – сразу же отметил для себя захмелевший от вновь нахлынувших преисподних чувств Аристотель и нетерпеливо приготовился внимать дальше. Хотел было немного притормозить маститую лекторшу: «Будьте добры, помедленнее, пожалуйста! Я записую!». Но табличек для записей под рукой не оказалось, даже глиняных. А Нинон тем временем всё более входила в наставнический раж. Приходилось запоминать, благо недюжинный ум мудреца позволял это сделать почти в полном объёме.
Ни одному человеку никогда нельзя открывать свои намерения, тем более, если они недвусмысленные. Строго запрещается облекать все их в слова. Ничего не артикулировать! Наоборот: крайне важно всегда сбивать свои жертвы со следа каким-нибудь нечленораздельным мычанием, пусть ломают голову, к чему бы это. Обязательно следует при этом подавать ложные сигналы, своего рода смысловые ловушки, уводящие в сторону все средства поражения противника. Самая большая хитрость повсюду и всегда состоит в том, чтобы не выдавать своей хитрости и при любой погоде казаться обескураживающе честным, наивным и бесхитростным простофилей. Подобный ход не только усыпляет и сбивает с толку. Ему всегда и больше всего оказывают доверия, потому что люди легко принимают любую искренность за правдивость и открытость. Доверяют лишь тому, что видят, что в режиме реального времени движется в амбразуре их поля зрения и только на это реагируют. Впрочем, как и любые другие амфибии и пресмыкающиеся.
Чтобы сломить сопротивление любой женщины, в том числе предельно порядочной и строгих нравов, нужна очень грамотная военная хитрость, причём предельно хладнокровно просчитанная и выверенная до самых незаметных нюансов. Сначала соблазнителю следует обязательно прикинуться полностью безразличным к даме, допустим, графине. Обязательно назваться каким-нибудь родовитым маркизом, пусть ты на самом деле вчерашний скотник или, хуже того, философ. Потом, так и быть, можно постепенно становиться её другом. Главное при этом – полностью усыпить её бдительность. Мол, дружба так дружба. Больше ни на что якобы не претендую, остановимся на этом. Будем по-платонически, как брат с сестрой. И будто бы вот так с тобою оно и останется – навек. Конечно, в принципе можно сдохнуть от скуки, но это мы с тобой потом как-нибудь разрулим!