Анатолий Бочкарёв – Красная нитка (страница 21)
А если взять и добить: «Хруст сухарика оглушил меня!», так тут вообще распахиваются маракотовы хляби всяческих непризнанных смыслов и их ещё более заблудившихся оттенков. Хоть сразу давай задний ход из лежбища таких философов и кричи: «О-о, нет-нет! Я пошутил! Мне не сюда!».
Кроме подполковника русской философии великий стоик Луций Анней Сенека младший удовольствовался и дружбой с другим русским гением по имени Юрий Николаевич Соколов, в околонаучных кругах имевшим уважительное прозвище «цикл-фюрер», также русским космистом, кандидатом химических наук, однажды влёгкую защитившим в Москве сразу докторскую философскую диссертацию по неким циклам, как основам мироздания. Во время заседаний Учёного Совета, а потом и ВАКа, на возмущенные восклицания особо грамотных академиков, что эту теорию создал некий товарищ Гераклит целых двадцать пять веков назад, Юрий Николаевич невозмутимо отвечал: «Так и что?! До сих пор работает же?! Значит я прав! Всё по-прежнему течёт и изменяется. С каких это пор стало как-то иначе? В одну и ту же реку, как и во времена Гераклита, разве можно войти дважды?! Президент же разрешает?! Или у вас остаются какие-то сомнения на этот счёт?! Или вы не до конца против?! Да и где теперь тот ваш Гераклит, его наверняка немцы давно расстреляли?!».
Как и положено кондиционно доморощенному гению, закончил свои земные дни Юрий Николаевич вполне печально. На самой грани долгожданного всемирного признания, когда он начал было созывать по-настоящему международные симпозиумы по новой диалектике и нетрадиционным взглядам на циклы в любимой химии, физике, а также биологии с палеонтологией. Они так и назывались, как его незабвенная докторская, некогда вслед за Гераклитом посрамившая и затмившая новейшие учёные умы из самого ВАКа: «Циклы, как основа мироздания», ни больше и не меньше. Правда, в мягкой серенькой обложке. И ведь ехали к нему на эти конференции, симпозиумы и коллоквиумы, да как! Валили! Из Индии с Таиландом гуртами приезжали к новоявленному белому гуру мыслители из всего развивающегося мира. Про Восточный Тимор или великий Бангладеш отдельно молчать нужно. Себя Юрий Николаевич к тому времени также стал называть «цикл-фюрером», всегда загадочно улыбался при этом, а потом самокритично добавлял: «Но некоторые завистники переиначивают и на «цикл-фраер». Но это сути дела не меняет. Реальную цену я себе в любом случае знаю». Столь ироничная рефлексия лишь добавляла необходимой загадочности и даже креативного мистицизма, что довольно завораживает любые восточные сердца, какими бы они ни считались учёными. Сенека соседям по кругу первому даже приводил жизненный подвиг Юрия Николаевича в качестве примера, достойного всяческого подражания, вспоминая, как он сам предвосхищал его в прижизненных «Нравственных письмах к Луцилию»: «Сам на себя гляди, сам себя хвали!», «Моё мужество не меньше, даже если я ухожу в никуда». Сам необразованный Христос до столь глубокого понимания сути жизненного подвига человека конечно никогда не доходил, хотя и был современником Луция Аннея. Зато у Христа подобралась чрезвычайно мощная команда умнейших промоутеров-апостолов из этнофилософии, которые дружно и раскрутили шефа до уровня звезды первой величины. При этом почти все они миновали круги возмездий и чистилищ, грозящие любым бродячим проповедникам, после чего по блату сразу попали в приёмную бога, вдобавок на самую первую диспозицию, справа, как войдёшь, у печки. Угодив прямиком в центр основной мишени мира.
Скончался Юрий Николаевич, как и положено, от быта, который последовательно заел его как вошь собаку. От заданий, которые ему непрерывно обозначала кавказская жена и жестко требовала их исполнения. Бывало, бредёт бедный зациклившийся и затюканный бытом фюрер по заснеженным улицам родного града стольного с увесистыми сумками всяких каш и суповых наборов и на вопросы встречной профессуры что же он интересненькое несёт, кому и для чего так много, отвечает, застенчиво щурясь сквозь стеклышки очков пронзительным как у рейхсканцлера взглядом: «Вот не поверите, господа: как волки жрут! Ей богу, как волки! Я просто падаю с ними!». Прокормить быстро растущих четверых сыновей, которых ему успела нарожать любимая восточная женщина, опрометчиво взятая в супруги, он к этому времени никак не мог, ни околонаучное фраерство, ни побочное на шабашках фюрерство не помогали. Выдыхался новоиспечённый научный корифей конкретно и никакой цикл помочь ему был не в состоянии, даже круговорот мнений и веществ в природе. Ни стационарной профессорской зарплаты, ни симпозиумных отчислений, ни даже грантов – всего и очень давно не хватало! А восточные домашние его непрерывно кушали, мели всё подряд, но желательно повкуснее и побольше. Восторженные же поклонники из Шри-Ланки и Восточного Тимора, ничего кроме воплей восхищения и немножечко бананов, презентовать любимому цикл-фюреру никак не могли. Да как-то и не принято даже на таких международных симпозиумах обмениваться мешками с перловой крупой или просто дарить их пусть и успешно выступившему маститому лектору с высокой учёной степенью.
Попавшему на тот свет Юрию Николаевичу частенько приходила на ум и там крутилась несколько искажённая персеверация его защиты докторской, по той самой тематике, некритически заимствованной у самого Гераклита из Эфеса. Будто бы на него напала стая не то адских церберов, не то родимых бродячих или гончих псов, не пойми откуда взявшихся. Зверюги всё время пытались выхватить у него из рук авоську с докторской по пятьсот двадцать за килограмм. Еле успевал защитить колбасу , отмахаться от вездесущих псов-оппонентов. На Учёном Совете всё же гораздо легче получалось отбиваться. Пришлось опять же вспомнить все эти свои мытарства и понять, что в сущности картина защиты любой докторской повсюду получалась одна и та же. Одни алчные и завистливые зверюги вокруг. Так стоило ли тогда огород городить, только жизнь себе испортил с этим диссером?!
Она как-то не сразу заладилась. Дружба между собой у непризнанных гениев современности, той самой, далеко пока что не отползшей от роковой перемены перемен, Петра Афанасьевича Елисеева и Юрий Николаевича Соколова. Подполковник военной юстиции в отставке Пётр Афанасьевич, даже задумал было написать рапорт самому Гераклиту из Эфеса о том, что его высокочтимую идею о диалектической сути жизни, в которой, оказывается, в одну и ту же реку никак нельзя войти дважды – самым нахальным образом стащили, вдобавок присвоив от начала и до конца. Но потом Анаксагор отговорил Петра Афанасьевича от доноса на Соколова, сказав, что это нарушает научную этику, похоже на кляузу и вообще опасно, потому что Гераклит и при жизни считался невероятным сутяжником, а теперь скорее всего на расправу к самому Люциферу потащит, потому что авторитетом и у него пользовался немереным. В круге первом преисподнего ускорителя всех времён и народов именно Гераклит всех мыслителей и грамотеев из немецкой классической философии поставил на цугундер, а не они его. Понятно теперь, почему да отчего он вынес такой вердикт всему сущему на Земле: «Смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают!». Ясно, с кого списывал! С философской же тусовки, с заседания кафедры, с творческой летучки у ректора. Чем не преисподняя?! Классический её эталон повсеместен и потому всем известен – пауки в банке. Последний выживший как раз и защищает докторскую от всех собак. Как сказал бы по этому поводу Протагор, вместе с Фалесом основавший саму философию, мать всех наук – «Всё действительное разумно и наоборот».
Помирились и подружились подполковник русской философии и «цикл-фюрер» на широко известном в их старожитейские времена колхозно-философском стёбе. Его они потом частенько исполняли при периодических встречах на берегу Стикса и потом хохотали под недоумённые и ничего не понимающие взгляды всяких там приблудных Аристотелей, Платонов или Сократов. Древним гениям столь глубокие философско-герменевтические глубины постичь было явно не под силу. Не там родились и не там сгодились. Но всё равно было занятно посмотреть и послушать.
Начинал обычно Пётр Афанасьевич, выдавая себя за строгого, с военной выправкой лектора общества «Знание», приехавшего с лекцией в туманный колхоз «Заветы Ильича». Говорил так: «С точки зрения логической градации мы не можем отрицать иллюзию парадоксальности, так как жизнь аллегорична, полна субординаций и каждый индивидуум защищает свою тенденцию. А вы как считаете, товарищи колхозники?!».
Юрий Николаевич вставал с места в образе задумчивого селянина в маленьких кругленьких очках доморощенного цикл-фюрера, стряхивал воображаемый навоз с воображаемого валенка и степенно отвечал: «Так-то оно так, потому как не может того быть, кабы не было бы никак. И не потому, что оно вообще, а потому что когда оно что, тогда оно и пожалуйста». Это у них считалось как пароль или тест на опознание «свой-чужой». Потом, отсмеявшись, могли между собой потолковать и по поводу «принципа неопределённости» Вернера Гейзенберга, гласившего о том, что чем точнее о чём-то высказываешься, тем менее точно можешь что-нибудь сказать о другом. Поэтому всегда надо вот так, чтобы никто не понял, не то уважать перестанут.