Анатолий Безуглов – Черная вдова (страница 17)

– Смотри-ка, есть и такая? – удивился Рудик, который сел за стол лишь вместе со своим шефом.

– Надо же вести учет породистым собакам, – сказал Николай Николаевич. – В этой книге – только самые лучшие, имеющие полную четырехколенную родословную, имеющие дипломы за испытание рабочих качеств и высокую оценку по экстерьеру… Между прочим, Дик записан в самую высшую группу из русско-европейских лаек.

– И много таких групп? – полюбопытствовал Глеб.

– Пять, – ответил Вербицкий. – В группе, куда входит и Дик, около пятидесяти собак. И все они имеют по нескольку дипломов первой степени! У моего пса дипломы по медведю, утке, копытным и пушным зверям.

– Значит, многостаночник, – хитро улыбнулся Ярцев-старший. – Что же, испытаем его завтра на зверя покрупнее…

Так, за охотничьими разговорами прошел обед. После еды встал вопрос: чем заняться? Вику разморило. От впечатлений, свежего воздуха, тепла. Она пошла в одну из комнат прилечь.

– Эх, пулечку бы расписать, – мечтательно произнес Николай Николаевич.

– Это можно устроить, – улыбнулся Семен Матвеевич. – Карты есть…

– А третий? – спросил Вербицкий.

Ярцев-старший кивнул на сына.

– Играешь в преферанс? – обратился Николай Николаевич к Глебу. Тот кивнул. – Рискнешь с нами?

– Можно…

– Смотри, мы с твоим отцом имеем приличный стаж, – предупредил Вербицкий.

– На ковер, на ковер, – потер руки Ярцев-старший.

Тут же появилась нераспечатанная колода, бумага, карандаш.

– Только просьба, братцы, – попросил Николай Николаевич, – поменьше курите. – Он показал на сердце.

– Конечно-конечно, о чем речь! – откликнулся Семен Матвеевич, расчерчивая лист бумаги. – По сколько?

– По копейке, а? – неуверенно предложил Вербицкий, кинув взгляд на Глеба: мол, он еще молод и на большее не потянет.

– Боишься, без штанов оставим? – засмеялся Ярцев-старший. – Не будем мелочиться.

– Лично я готов, – усмехнулся московский гость, ловко тасуя карты и сдавая их для игры. – Ну, Матвеич?

– Я – пас.

Глеб стал торговаться. Николай Николаевич не уступал, и игра досталась ему.

– Разложимся, папа, – сказал Ярцев-младший, раскрывая карты.

Вербицкий остался без двух[1].

Раздали снова. На этот раз играл Глеб, притом успешно.

– Однако же, – заметил Вербицкий. – Наш гуманитарий не только в истории разбирается… Я думал, у тебя в голове лишь всякие там битвы при Ватерлоо, Бородино…

– Как говорится, нам, гуманитариям, ничто человеческое не чуждо, – улыбнулся молодой историк.

Время летело быстро. Вербицкий нервничал, Семен Матвеевич хмурился.

– Покурим, Глеб, – предложил он.

Отец с сыном вышли на улицу.

– Ты что, спятил? – спросил Ярцев-старший. – Я прикинул: раздел гостя уже рублей на двести…

– Карта идет, – оправдывался Глеб.

– Умерь пыл! Видишь, он расстроился.

– Трус не играет в хоккей, – отшутился было сын.

– Кончай мне эти хохмы! – не на шутку рассердился отец. – Дай ему отыграться. Понял?

– Попробую…

– Не «попробую», а сделаешь! – твердо приказал отец.

Они курили в накинутых на плечи тулупах, глядели на синеву морозной ночи, не нарушаемой ни единым звуком.

– Понимаешь, Вербицкий может помочь мне выбраться отсюда, – продолжал Семен Матвеевич. – И даже не в Средневолжск, а в Москву…

– Иди ты! – не поверил Глеб.

– Факт! Так что смотри… Нужно его ублажать. Пусть выиграет сотню-другую. Вербицкому радость, а мы не обеднеем. И не бойся просадить побольше – я тебе компенсирую дома.

– Идет! – согласился Глеб. И, помолчав, попросил у отца: – Батя, может, я с утра махну домой?

– А гости? Нас ведь трое да плюс собака, ружье и прочее. И потом, в уазике холодно.

– Попроси Рудика, чтобы прислал кого-нибудь с машиной, когда поедет в поселок.

– Ни в коем случае! – отрезал Семен Матвеевич. – Почему, ты думаешь, Николай Николаевич попросил привезти их сюда именно тебя? Да заикнись Вербицкий в Средневолжске – десяток машин выделили бы! И еще спасибо сказали бы, что удостоил. Понимаешь, время сейчас такое… Каждый тени своей боится.

– Понял, понял, – сказал Глеб, и впрямь наконец-то сообразив, почему Вербицкий не остановился в Плесе, почему так любезничал с Глебом.

– А Николай Николаевич тем более не хочет никакой огласки. Нельзя ему – вот-вот назначат замминистра.

– Ух ты! – вырвалось у Глеба.

– Факт. Так что этот человечек мне нужен. И тебе, между прочим, тоже может пригодиться. Сам говорил, что диссертации в Москве утверждают. Усек?

– Все, все! – с улыбкой поднял руки вверх Глеб.

– Знаю, Леночка твоя скучает. Сочувствую. Но дело есть дело. Я вон сам уехал от коллектива. Сегодня же у нас в клубе новогодний бал. Обижаться будут, что директор даже не поздравил. А что поделаешь? У самого сердце болит… Так что обслужим москвичей по высшему разряду. Договорились?

– Со всей душой!

Вернулись в дом. Играли еще пару часов: завтра надо было рано вставать. Когда подвели итог, Вербицкий оказался в выигрыше – около трехсот рублей.

– Детишкам на молочишко, – весело проговорил Николай Николаевич и погрозил Глебу пальцем: – А с тобой нужно держать ухо востро.

Но больше гостя радовался Семен Матвеевич, однако вида не показал.

Открытки с новогодними поздравлениями стали приходить за три дня до праздника. Вынимая поздравления из почтового ящика, Лена каждый раз вспоминала отца. Он считал обычай рассылать десятки открыток по праздникам нелепым: отнимает массу времени на ненужную писанину, да и искренность «сердечных» пожеланий весьма сомнительна. Настоящим близким и друзьям заверения в любви не нужны. По его мнению, открыточная эпидемия – изобретение подхалимов, но, к сожалению, оно охватило буквально всех. И теперь уже не поздравить (вернее, не откликнуться на поздравление) стало как-то неприлично. Вот и переводятся впустую тысячи тонн бумаги.

Сама Лена жила в предновогодние дни как в лихорадке. Готовилась к приему гостей. За их совместную с Глебом жизнь этот праздник они решили провести дома впервые. Раньше – то у родителей мужа, то – у ее, в Кирьянове, то в ресторане.

Прием гостей – дело очень серьезное и хлопотливое. Лена, во всяком случае, относилась к этому ответственно.

Первое – кого пригласить? Споры были долгими. Список получался огромным, более двадцати человек.

– Так не пойдет, – решительно заявил Глеб. – Ярмарка получится…

Решили пригласить Люду Колчину с мужем и Федю Гриднева. Гриднев, инженер-электронщик, был почти своим в доме. Золотые руки: навесить полки, провести параллельные телефонные аппараты, сделать раздвижную дверь – для него раз плюнуть. Он еще не был женат, а вот придет один или нет, Ярцевы не знали.

С гостями вроде бы утряслось, но в последнюю минуту, перед самым отъездом с Вербицким в Ольховку, Глеб позвонил жене на работу и сказал, что будет еще гость, какой-то профессор из Москвы – Валерий Платонович Скворцов-Шанявский. О нем Лена слышала впервые. Для расспросов не было времени: муж очень торопился. Единственное, о чем он успел предупредить, – московский гость вегетарианец. И это повергло Лену в ужас: что для него приготовить?

Наверняка этот Скворцов-Шанявский – важная птица, во всяком случае, нужен Глебу, если он пригласил его на такой интимный праздник. Видимо, будущий оппонент на защите диссертации…

К этим заботам прибавились и другие: муж позвонил из совхоза «Лесные дали» и сказал, что возвратится вечером тридцать первого. А это значит, ей придется мотаться по магазинам и рынкам на общественном транспорте. О такси нечего и думать – нарасхват.

Колчина помогала Лене готовить. Лена вообще не представляла, что бы делала без подруги. И не только потому, что нужны были руки, просто очень уж тоскливо одной в квартире. А тут рядом живой человек, с кем можно болтать и не думать о том, где и что делает сейчас Глеб. Честно признаться, нет-нет да и кольнет у Лены в груди. Муж был далеко, в компании с девушкой. Глуши не глуши в себе ревность, она все равно рвется наружу.