Анатолий Барбур – Новое рабство (страница 6)
Каждая бригада выстраивалась по своим лекалам, еще не скованная узами комсомольской организации. Пока не выбрали комсоргов, командовали бригадиры. Как я уже писал ранее, бригадиром студенческой братии, членами которой являлись Антон, Денис и Жора, был Прокопченко.
Казалось бы, формальное построение, но в нем чувствовался какой-то сакральный смысл. За ним угадывалось стремление к порядку, дисциплине, единству – качествам, столь необходимым в этом бурлящем котле жизни, особенно в этих суровых условиях.
И вот, как по заведенному ритуалу, бригадир разразился витиеватой речью, где каждое слово было пропитано духом партии, народа и Родины. В кульминационный момент он изрек:
– Вам выпала великая честь своим самоотверженным и ударным трудом приумножить богатства нашей Родины «белым золотом»!
Взгляд его скользнул по притихшей толпе хлопкоробов. В их глазах плескалось равнодушие – непроницаемое, как гладь застоявшегося пруда. Казалось, его пафосные слова тонули в этой бесчувственной тишине, не вызвав и малейшей ряби. Бригадир же, увлеченный собственной речью, словно не замечал этого ледяного безразличия. Возможно, ему мешала натянутая маска глашатая трудовых подвигов, скрывавшая истинные чувства за фальшивым энтузиазмом.
И вдруг, словно булыжник, брошенный с высокой кручи в тихий омут, из глубины строя вырвался дерзкий, как пощечина, выкрик:
– А мы недостойны такой чести?!
Взрыв хохота, будто залп картечи прокатился по рядам. Прокопченко побагровел, брови его злобно сдвинулись к переносице.
– Прекратить безобразие! – рявкнул он, реагируя на смех, и поинтересовался:
– Кто это сказал?! Выйти из строя!
В ответ – звенящая тишина.
– Я спрашиваю последний раз, кто это выкрикнул? – и, не дождавшись ответа продолжил:
– Раз молчите, запомните: свои шуточки оставьте при себе, если не хотите оказаться на ковре в штабе! Там вам так пошутят, что охоту надолго отобьют.
Прокопченко медленно обвел взглядом строй, словно хищник, выбирающий жертву.
Лица студентов были непроницаемы. Ни один мускул не дрогнул, ни один взгляд не выдал причастности. Казалось, они все разом оглохли и ослепли. Это было поразительно – такая выдержка. Прокопченко нутром чувствовал, что кто-то из них сейчас внутренне ухмыляется, наслаждаясь своей маленькой победой.
«Ага, сейчас к тебе подбежит признаваться тот, кто тут такой остроумный нашелся, – подумал Антон. – Дураков нет».
По голосу было ясно – это Громов. Кто же еще? Антону вспомнился армейский сослуживец Котрин, которого за подобные выходки в строю прозвали «контрой». Однажды он так же ответил замполиту ракетного дивизиона, когда тот объявил на построении воинского состава части о «большой чести» заступить в морозную новогоднюю ночь в караул в количестве тридцати трех солдат на охрану военных складов. Эту байку Антон потом не раз травил однокурсникам.
Иван Громов, хоть и не отличался робостью, сейчас старался раствориться в строю, стать незаметным. Лишние проблемы ему были ни к чему. Хотя все и так догадывались, чей голос прозвучал в тот момент. Просто не смог сдержаться. Фраза о «большой чести» словно эхо, донесшееся из глубины памяти, воскресла из истории, рассказанной Антоном еще на заре их студенчества.
Теперь, глядя на грозное лицо Прокопченко, Иван немного пожалел о своей выходке. Кому нужны неприятности, да еще в самом начале кампании? Но было уже поздно. Что сделано – то сделано.
Громов уже смирился со своей участью, ожидая неминуемой кары. Но Прокопченко, словно смилостивившись в первый день, лишь на миг отвернулся к студентам спиной, промолчав. Он явно не хотел омрачать начало компании инцидентом.
Нарушитель спокойствия омута облегченно выдохнул. Знал ведь, могут показательно взгреть, преподать урок всей бригаде, но не смог удержаться от нахлынувшего душевного порыва. Сегодня пронесло. Впредь будет держать ухо востро.
Не найдя дерзкого шутника, а скорее сделав вид, что не нашел, бригадир перешел к делу. Голос его звучал твердо и уверенно:
– Товарищи комсомольцы, предлагаю без промедления открыть комсомольское собрание! Сегодня мы должны избрать вожака, комсорга нашей бригады. Итак, кто готов предложить достойную кандидатуру, кто поведет нас к новым трудовым свершениям? Слово за вами!
Ответом, как и предполагалось, снова было гробовое молчание. Что тут скажешь? Всем прекрасно было понятно: на верху уже все давно решено и утверждено. Многие из тех, кто могли бы оказаться быть достойными, с трепетом ожидали вердикта: фамилию того, кому выпадет такая «удача».
Немного подождав, обводя взглядом бригаду, Прокопченко продолжил:
– Раз предложений нет, то я предлагаю на эту ответственную должность избрать Антона Абакумова.
Студенты на линейке облегченно выдохнули, поворачиваясь к Тохе, как они его ласково называли в институте. А Антон стоял, словно громом пораженный. Слова бригадира эхом отдавались в голове. Взгляд его блуждал по лицам собравшихся, словно пытаясь найти ответ на вопрос, который крутился в его голове:
«Почему меня? Вот так приплыл. Вот так «обрадовали». Попал в ситуацию, которая совсем не блещет положительными эмоциями. Что же я такого сделал, за что заслужил такую честь? Попробуй теперь пойти в отказ и сказать бригадиру, что не достоин чести занимать такую должность. И ведь не найдешь убедительной причины для отказа. За что? Ах, вот в чем дело! Это из-за того, что я командовал на военной кафедре перед окнами всего института. Декан и обратил на меня внимание. Ему-то хорошо было видно из своего кабинета, как я демонстрировал командирские навыки. Видать, он разглядел во мне качества, необходимые для комсорга. А эти сейчас все, как один, поднимут руки, как будто сдаются. Вернее, сдадут Антона Абакумова со всеми потрохами. Лишь бы не их «осчастливили» этой высокой честью».
Абакумов нутром чувствовал: отказ будет воспринят не только как проявление неуважения к администрации факультета, но и как оппозиция, возможно даже как саботаж. Придется тащить лямку, которую не выбирал. В душе бушевал ураган противоречий: страх ответственности, горечь несправедливости и острое желание доказать, что он чего-то стоит.
А линейка жила своей жизнью. Прокопченко, не замечая замешательства Антона, вещал о важности комсомольской работы, о доверии, которое коллектив возлагает на будущего комсорга, и прочей… ерунде.
Тохе было над чем поразмыслить. Он знал: от его решения зависит не только его судьба, но и судьба всей бригады. Тяжесть ответственности давила на плечи.
С тоской вспоминал Антон времена, когда его заботы ограничивались утренним построением и строевой подготовкой по понедельникам – в день военной кафедры. Командир взвода, командир потока – там он был лидером, олицетворением дисциплины, ответственным за учебный план. А теперь, волею судеб, его назначали командиром бригады – должность куда более сложная и неблагодарная.
Теперь ему предстояло не просто руководить бригадой сборщиков хлопка и следить за выполнением плана, но и, как шептались за спиной, стать «цепным псом» для начальства, или, вернее сказать, «сукой», как выражаются в определенных, не столь отдаленных местах. Бремя ответственности за порядок в бригаде, за самовольные отлучки студентов, за их загулы и прочие прегрешения легло тяжким грузом на его плечи.
Антона поставили перед выбором, разрывающим душу: заслужить расположение студентов, видевших в нем товарища, или беспрекословно повиноваться начальству, требующему лишь исполнения своих приказов и заданий. Он должен будет личным примером зажигать сердца и мотивировать коллектив на трудовые подвиги, а сам чувствовал себя лошадью, на спину которой взвалили дополнительный тяжелый груз.
Он прекрасно понимал, что окажется между молотом и наковальней, что сохранить справедливость станет непосильной задачей. Каждый день обещал стать битвой – с самим собой, с бездушной системой, с неумолимым ходом обстоятельств. Оставалось лишь надеяться, что силы не покинут его в этой схватке, и верить, что однажды эта прогнившая система рухнет, и ему больше не придется терзаться муками выбора между долгом и совестью.
Осознавая, что отказ от внезапно свалившегося «доверия» невозможен, Антон принял решение, прозвучавшее в голове как приговор самому себе: безоговорочно согласиться на «долгожданную» должность.
Собрание продолжалось своим чередом.
– Предлагаю перейти к голосованию, – провозгласил преподаватель. – Кто за это предложение? Кто против? Единогласно. Поздравляю вас, товарищ Абакумов!
Бригада разразилась дружными аплодисментами. Втайне каждый подумал с облегчением:
«Пронесло!»
Однако «виновник торжества», услышав поздравления и овации, лишь бросил на преподавателя печальный взгляд. В его глазах не было ни искры радости, ни капли гордости – лишь горькое разочарование. Тем более, что он не был готов к такому исходу этого фарса. Собравшись с духом, он сделал шаг вперед. И в голове уже начал созревать план. План, который, возможно, спасет его от комсомольского рабства. Но сработает ли он? Это мы узнаем совсем скоро.
Сейчас же, глядя на преподавателя, Антон подумал с грустной иронией:
«Пусть себе поздравляет, если ему так этого хочется! Хотя, что на него обижаться? Не сам же он вызвался выдвигать мою кандидатуру. Кто-то другой принял за него это «гениальное» решение. Он тоже пешка в чужой игре, над ним тоже висит Дамоклов меч начальства. Возможно, ему даже хуже, чем мне, а он вынужден надувать щеки перед студентами. Ах да, нужно же что-то ответить на его поздравление. Нам ведь еще предстоит работать вместе. Поругаться всегда успеем».