Анатолий Барбур – Новое рабство (страница 7)
– Спасибо! – коротко бросил новоиспеченный комсорг бригады.
Его голос был ровным, бесцветным, без малейшего намека на эмоции. Студенты обменялись взглядами, пытаясь разгадать, что скрывается за этой скупой фразой.
Абакумов молчал, и его хмурое лицо красноречиво говорило о том, что он не разделяет всеобщего ликования. Он прекрасно понимал, что эта «победа» – всего лишь очередная ступенька в запутанной игре, правила которой ему еще предстоит постичь. Его избрали комсоргом бригады, но он чувствовал себя скорее узником этой должности, чем ее хозяином.
Преподаватель, довольный собой, пронзительным взглядом обвел строй студентов. В его глазах читалось удовлетворение от проделанной работы, а в голосе звучала уверенность, граничащая с фальшью. Он изо всех сил старался казаться строгим, и это было понятно: на нем также лежала немалая ответственность. Вот только эта строгость выглядела натянутой, словно маска, что придало Антону толику уверенности.
«Плохой из него артист. И хорошо то, что он не фанатичный идиот, – подумал он, усмехнувшись про себя. – Сработаемся!»
Когда собрание и линейка подошли к концу, Иван Громов подошел к Антону. Хлопнув по плечу своего новоиспеченного начальника, с нарочитой веселостью поздравил:
– Ну что, Тоха, ты теперь у нас большая шишка! Поздравляю! Можешь начать радоваться и зазнаваться!
Но Антон, вместо проявления радости, лишь кинул на него взгляд, явно выражающий негодование, граничащее с раздражением.
– Издеваешься или злорадствуешь?! Нашел с чем поздравлять! С тем, что у меня теперь будет меньше покоя, чем у всех вас?! Ты еще позавидуй мне! Тут за себя-то не хотелось отвечать, а теперь еще и за вас всех придется. Велика радость! Прямо всю жизнь мечтал покой потерять из-за вас. Вы уж точно постараетесь в этом поучаствовать! Как, например, с твоей сегодняшней выходкой.
Но Иван не унимался.
– Не дрейфь! Прорвемся! Где наша не пропадала?! Если что, поможем и поддержим! Постараемся тебя не подвести!
– Поддержат они! Как же. Сами себя не подводите, уже какая-то помощь от вас будет. Посмотрим, как вы умеете помогать. Поживем – увидим. Хочется, чтобы никому не пришло в голову держать камень за пазухой для своего «любимого» комсорга. Не всем нравится подчиняться такому же бесправному студенту, какими они и сами являются. Многие будут думать, что я не свое на себя беру.
Другие тоже поспешили заверить его в своей поддержке:
– Да мы, Антон, всегда за тебя!
– Да ты же нас знаешь!
– Да мы тебя никогда не подведем!
Подошел бригадир и скомандовал:
– Ну что, Абакумов, приступай к своим прямым обязанностям: подавай команду всем получать фартуки, – деловито произнес Прокопченко.
«Вот и началось», – невесело подумал новоиспеченный комсорг.
Получив фартуки, завязав лямки и накинув их на плечи, не спеша, гурьбой двинулись к хлопковому полю. Пошли пешком, и это означало, что поле находится недалеко. Минут через десять бригада подошла к фронту работ.
Глава 4. Рабский труд
Вот оно, хлопковое поле – белое, простирающееся до самого горизонта, словно заснеженная равнина, источающее дурманящий, чуть сладковатый аромат. Кажется, сама природа разлила здесь молоко, создав идиллическую картину невинности и спокойствия. Лишь неопытный новичок, впервые соприкоснувшийся с этим видом деятельности – сбором белого урожая – очаруется кажущейся безмятежностью.
Хлопкоробы, чьи спины согнуты годами непосильного труда, чьи руки иссушены палящим солнцем и огрубевшие от ран, нанесенных жесткими стеблями, знают истинную цену этой красоте. Для них это не белоснежная сказка, а каждодневная, изнурительная работа, пропитанная потом и болью. Сейчас я попытаюсь приоткрыть завесу над их миром, расскажу о тонкостях их нелегкого ремесла. Кому-то подробные детали покажутся однообразными и утомительными, но без них невозможно постичь всю глубину истории, которую я собираюсь рассказать. Если вы хотите узнать, как рождается хлопок, вырастая до пушистого волокна, прочувствовать каждый этап этого пути, ощутить на себе тяжесть крестьянской доли – тогда советую читать дальше. Кто не захочет, может пропустить эту главу.
Осенний запах прелой листвы, словно невидимая сила, пробуждал в моей памяти картины знойного солнца, земли, взметающейся под ногами, и бесконечных рядов белых кустов. Я ощущал на губах вкус пыли, в горле першение от сухого воздуха, а на руках – мозолистые и израненные кисти рук, огрубевшие от тяжелой работы.
Годы пролетели незаметно, вытесняя старые воспоминания новыми. Но каждый год, когда ветер доносил до меня этот прелый запах, я словно возвращался в прошлое – на то поле, под палящим солнцем, с ноющей болью в натруженном теле и свинцовой тяжестью в сердце.
Лишь теперь, спустя много лет, я наконец-то смог освободиться от этой зависимости. Теперь осень для меня – это время умиротворения, ярких красок и прохладных вечеров. Однако иногда, в тихие осенние дни, я все же вспоминаю о том поле, о своем прошлом и о запахе с вредным оттенком, который навсегда останется частью моей памяти.
В начале каждого сезона по сбору хлопка бескрайние поля, покрытые пушистыми белыми шапками, обжигались беспощадным солнцем. Жара стояла в воздухе, наполненном запахами земли и чего-то едкого, химического. Это был запах дефолиации – обработки растений смесью вредных веществ, которая должна была заставить листья опасть, обнажив ценные волокна.
В воздухе витали пары ядовитых веществ, которые использовались не только для дефолиации, но и для безжалостной борьбы с вредителями. Пестициды, щедро распыляемые самолетами на полях, проникали в легкие, впитывались в кожу и попадали в пищу. Хлопкоробы дышали ими, ели их, не имея возможности смыть эту отраву с рук перед скудным обедом.
Врачи предостерегали, шептали о страшных последствиях: поражении печени, почек, селезенки, легких и сердца. Но их голоса тонули в оглушительном гуле пропаганды, которая воспевала «белое золото» как символ процветания нации, как манну небесную. Партия, словно всевидящая и всезнающая мать, знала лучше, что нужно ее народу. И народ верил, наивно надеясь на светлое будущее, которое обещали ему с высоких трибун, утопающих в красных знаменах.
Но в тишине ночей, когда боль разжигала суставы, а кашель не давал уснуть, люди задавали себе вопрос: стоит ли «белое золото» таких невосполнимых жертв?
Городские узбеки, выросшие в условиях комфорта и удобств городских квартир, разительно отличались от своих сельских сородичей, словно жители разных планет.
Сельские труженики, изможденные непосильными и вредными условиями труда, часто были невысокого роста и отличались хрупким телосложением, что невольно вызывало ассоциации с щуплыми вьетнамцами, пострадавшими от американских дефолиантов, призванных уничтожать джунгли. Суровые, отравленные условия сельского труда навсегда оставили свой трагический, неизгладимый след на их измученных, истерзанных телах, свой отпечаток на их физическом развитии.
С раннего детства сельские узбеки проводили по пять месяцев в году на хлопковых плантациях. Их жизнь подчинялась неутолимому ритму сельскохозяйственных работ, и, помимо сбора хлопка, им приходилось выполнять множество других задач: прополку, обработку земли и борьбу с вредителями.
Даже зимние месяцы не приносили долгожданной передышки. В декабрьские и январские стужи школьные спортзалы превращались в подобие хлопковых цехов, куда свозили курак – незрелые и нераскрывшиеся коробочки хлопка. После звонка, возвещавшего об окончании уроков, дети, вместо игр и отдыха, корпели над очисткой курака, отделяя драгоценное волокно от жесткой оболочки. Время утекало сквозь пальцы, силы таяли, а вместе с ними уходила и радость детства.
Жизнь сельских узбеков – это нескончаемая череда лишений и непосильного труда, закалявшая их тела и души. Их выносливость и стойкость – не дар, а результат ежечасной борьбы с суровой природой и безжалостными условиями жизни.
Приезжим студентам этот «курорт» тоже не сулил легкой жизни.
Подъем в шесть утра был подобен удару хлыста, безжалостно вырывающему из объятий сна. Полчаса на сборы и скудный завтрак – и вот уже студенты бредут к полю. Поначалу они шли навстречу новому дню полные энтузиазма и бодрости. Но с каждым днем, с каждой каплей пота, пролитой на хлопковом поле, энтузиазм угасал, и шаги становились все медленнее и тяжелее. Загорелые лица, потухшие глаза, уставшие от монотонного труда, без радости смотрели в никуда.
К семи утра каждый занимал свое место в этом живом конвейере. Двенадцать часов под палящим солнцем, от рассвета до заката, руки болели от непрерывного движения, спина ныла от неудобной позы и постоянного сгибания, пот заливал глаза. Никто не жаловался, все понимали: это необходимо, ради будущего, ради страны.
Домой возвращались чаще пешком, в сгущающихся сумерках. Усталость ватным одеялом накрывала тело, ноги заплетались, поднимая пыль сельских дорог. Но они шли, поддерживая друг друга душевными разговорами, вспоминая родные дома, рассказывая о семьях.
Так проходил день за днем, без выходных и праздников. Это было настоящее испытание на прочность, проверка физических и моральных сил. Но студенты выдерживали, верили, что их труд не напрасен, что он станет фундаментом для получения образования, которое, в свою очередь, откроет окно в новую, лучшую жизнь.