Анатолий Барбур – Новое рабство (страница 5)

Тем временем голые нары в кошаре начинали обживаться, впитывая в себя дух грядущего сезона. Особенно девушки старались вдохнуть жизнь в это убогое пристанище, превратить его в подобие дома, ведь здесь им предстояло провести немало времени.

Несмотря на стесненные условия и бытовые неудобства, люди находили в себе силы раскрашивать серые будни. Незатейливая картинка, приколотая к стене, маленькое зеркальце, отражающее уставшее лицо, или цветастая занавеска, призванная скрыть суровую реальность, – каждый искал свой способ создать иллюзию уюта.

Умельцы, раздобыв дощечки, прилаживали их к стойкам нар, сооружая подобие ступенек, облегчающих восхождение на верхний ярус.

Под нижними нарами, в тени, прятались чемоданы и сумки, хранящие личные сокровища и вещи, не нашедшие себе места в тесных отсеках.

Земляной пол, нары, скудный свет от тусклой лампочки под потолком – вот и все наше жилище на ближайшие недели. О личном пространстве приходилось временно забыть. Десятки людей, юношей и девушек, втиснутых в одно помещение, создавали неповторимую атмосферу тесноты и общей суеты.

Наступила ночь, сотканная из усталости и надежд. После скромного ужина все залегли по своим местам. Гомон стих, уступив место тихим перешептываниям, а затем и вовсе растворился в ночной тишине. Кошара, словно утомленный зверь, погрузилась в сон.

Первые ночи давались особенно тяжело. Непривычный запах, скрип деревянных настилов под весом ворочающихся тел, кашель, храп, разговоры в полусне – все это мешало заснуть. Но постепенно все привыкали и к этому. Усталость от работы на хлопковых полях брала свое, и сон все-таки приходил, пусть и не всегда спокойный.

В светлые времена суток все мысли постоянно будут только о хлопке. Впереди

ожидают бескрайние поля, палящее солнце, колючие коробочки и ветки хлопчатника, оставляющие царапины на руках, спины, ноющие от постоянного наклона, пот, заливающий глаза. Но нужно будет собирать, собирать, собирать. План, норма, социалистическое соревнование – эти слова зазвучат как заклинания, подгоняя юных хлопкоробов вперед.

Вечерами на ужин всегда будет предложена невзрачная еда. А потом найдется время для небольших развлечений. Песни под гитару, нехитрые игры, разговоры о доме и будущем. Эти моменты будут скрашивать суровую реальность и позволят хоть ненадолго забыть о тяжелой работе и спартанских условиях.

И, несмотря на все тяготы, этот опыт на всю жизнь останется в памяти каждого, как нечто особенное. Время юности, время испытаний, время дружбы, закаленной в совместном труде. Время, когда мы научились ценить простые вещи и понимать, что такое настоящая жизнь.

Все это будет потом. А в настоящее время, завтрашним утром, всех спящих ждал первый бой на хлопковых полях. Отныне каждый день будет отмечен тяжким трудом.

Здесь не знают выходных, даже седьмое ноября, годовщина Великого Октября, – не повод для отдыха. Лишь проливной дождь, превращающий поле в непролазную грязь и промачивающий студентов до нитки, может остановить этот неумолимый конвейер. Обычный дождь и снег – не аргумент для начальства. Порой приходилось собирать хлопок, утопающий в белой пелене снега. А как известно, белое на белом – зрелище не для слабонервных. Ну-ка разгляди, где хлопок, а где снег?

Повторюсь: все это – в будущем. А пока – тишина и покой, объятия сна.

Глава 3. Честь и достоинство

События, о которых я поведаю, развернулись в той самой бригаде, где мне довелось быть частью этой истории. Я был не просто сторонним наблюдателем, а непосредственным участником главных событий, и посему свидетельствую обо всем с полной ответственностью.

Воспоминания о тех днях всплывают в памяти, как старые фотографии, пожелтевшие от времени, но не утратившие своей четкости. Каждый эпизод врезался в сознание, оставив неизгладимый след. Мы были молоды, дерзки, полны энергии и иллюзий. Нас объединяла не только общая цель, но и нечто большее – чувство братства, взаимовыручки, готовность поддержать друг друга в любой ситуации.

Мы прошли через многое вместе: взлеты и падения, радость побед и горечь поражений. Были моменты, когда казалось, что все рушится, что выхода нет, но мы находили в себе силы идти дальше, не отступать перед трудностями.

Оглядываясь назад, я понимаю, что то время стало для нас настоящей школой жизни. Оно научило ценить дружбу, быть верным своим принципам, не бояться рисковать и отстаивать свою правду. И хотя многое изменилось с тех пор, те события навсегда останутся в нашей памяти как яркая и значимая глава жизни.

Я не стану идеализировать прошлое. Были ошибки, были разочарования, были моменты, о которых хотелось бы забыть. Но в целом, это был период становления, формирования личности, период, который сделал нас тем, кто мы есть сейчас. И я благодарен судьбе за то, что мне довелось быть частью этой истории, быть рядом с этими людьми, быть одним из тех, кто прошел все это.

***

Расцвело первое утро нового сезона белого золота. В шесть утра, словно грубый набат, прозвучала команда подъема, безжалостно исторгая студентов из сонных объятий Морфея.

Неохотно, будто выныривая из глубин забытья, одни поднимались, другие же, с трудом стаскивая себя с неуютных верхних нар, брели к уличному подобию туалета, а затем – к холодным рукомойникам. Ледяная вода, хлеставшая из кранов, мигом изгоняла остатки ночной дремы.

Завтрак был скромен, почти аскетичен: горячий, чуть подслащенный чай из титана, ломтик черствого хлеба и жалкий десятиграммовый осколок масла, выдаваемый на кухонном пункте. Столовой, в привычном понимании этого слова, не существовало и в помине. Не было даже столов, что создавало немыслимые неудобства, обрекая студентов на поиск альтернативных способов приема пищи.

Приходилось есть прямо под открытым небом, где каждый пытался сотворить подобие обеденной зоны из подручных средств – ящиков, досок или просто клочка земли. Но с приходом непогоды все менялось. Тесная кошара, забитая нарами, превращалась в единственное пристанище для утоления голода.

С наступлением холодной осени, когда рассвет скупился на свет, а вечер быстро подкрадывался, студенты были вынуждены коротать завтраки и ужины, теснясь на нарах, лишенные даже намека на комфорт. Обитателям нижних ярусов, вроде бы, повезло больше, но и их подстерегала своя беда: с каждым движением соседей сверху в их тарелки дождем сыпалась пыль. Чтобы уберечь пищу от этой напасти, они балансировали своими скромными трапезами над проходом, примостившись на краю нар.

Обеды же проходили прямо в поле, на холодной земле. В студеные дни, спасаясь от пронизывающего ветра, приходилось приседать на корточки, что лишь добавляло усталости и без того измученным телам.

Отсутствие столовой тяжким бременем ложилось на плечи студентов, отравляя их и без того нелегкое существование. Необходимость в вечном поиске места для приема пищи, неудобства и полное отсутствие элементарной гигиены вызывали раздражение и горькое чувство несправедливости.

В таких нечеловеческих условиях приходилось не только изнурительно трудиться на хлопковых плантациях под палящим солнцем, а потом и под ледяным ветром, но и постоянно бороться с чувством дискомфорта и унижения. Закрадывались мысли о том, что даже самый необходимый труд не должен превращаться в каторгу, лишающую человека элементарного комфорта и достоинства.

В то первое утро, вкусив скудный завтрак, Антон с тяжким вздохом потянулся, словно отряхиваясь от остатков дремоты.

– В армии и то баланда была получше, – проворчал он, недовольно скривившись. – Там на завтрак, помимо этой жижи, хоть кашу плеснешь в рот, а по воскресеньям и вовсе два яйца перепадало. Тут же о яйцах разве что в мечтах увидишь.

Денис, не удержавшись, усмехнулся:

– Ага, а в тюрьме сейчас макароны дают.

– Да в тюрьме и то привольнее, – упрямо твердил Антон, бывший армейский служака. – Там, по крайней мере, от работы и быта не чувствуешь себя рабом на галерах. И спят на нормальных кроватях, как белые люди.

Лариса, невольно оказавшаяся свидетельницей их перебранки, вдруг бросила Антону, окинув его оценивающим взглядом:

– Тоша, а ты чего это сегодня не брился? Вон, посмотри на Дениса – как денди.

Антон, поглаживая едва пробившуюся щетину, пожал плечами:

– Денис пусть поступает, как хочет, а я решил пока отдохнуть от бритвы. Бороду, может, отращу.

– С чего вдруг? – удивилась девушка.

– Да неохота холодной водой мучиться, – отмахнулся он. – Отвык от армейской необходимости каждое утро лезвием по щекам возить, пользуясь ледяной водой. Натерпелся я там этого «удовольствия» вдоволь. Особенно зимой. Если бы этот повар-самодур не кидал сахар в чай раньше времени, можно было бы водичку разбавить им для согрева. А так – холодной не хочу. Тебе не нравится, что я с бородой буду?

– Да мне как-то все равно, – безразлично отозвалась Лариса.

В тот самый миг, словно удар грома, прозвучала команда:

– Строиться!

Кошара загудела, как растревоженный улей. Пять бригад – около полутысячи душ – представляли собой пеструю мозаику. Среди них были как европейские, так и национальные и интернациональные потоки. Это означало, что здесь находились русскоязычные, узбекские и смешанные группы. В состав последних входили казахи, киргизы, таджики, туркмены, татары и даже гордые выходцы с Кавказа. Эти различные по составу национальностей группы, распределялись по всем бригадам.