Анатолий Барбур – Новое рабство (страница 4)

В этой тесной кошаре, под общей крышей, бурлила жизнь. Здесь царила атмосфера безудержной юности. После изнурительного дня на хлопковых полях звучали песни, раздавался стук карт, велись нескончаемые разговоры о будущем и прошлом.

Условия были, мягко говоря, далеки от идеала: Удобства на улице, умывальники тоже, вода в них ледяная и никакого намека на душ. Но эти лишения сплачивали студентов. Они учились понимать друг друга, ценить простые радости, а по вечерам, в тишине, с тоской вспоминали о доме, о близких и о теплых постелях.

Бригада, обычно состоявшая из сотни студентов, включала в себя четыре-шесть студенческих групп, в зависимости от размеров кошары. Формировалось и такое же количество автобусов, отправляющихся в один пункт назначения. Первокурсники еще робели, а старшекурсники института, искушенные опытом прошлых хлопковых кампаний, знали все тонкости и нюансы разъезда колонны.

Какого же было всеобщее удивление, когда сегодня вереница порядка двадцати автобусов, словно стальная гусеница, заползла в просторный двор, обнесенный бетонным забором, и остановилась у одной-единственной, но огромной кошары. Раздалась команда:

– На выход!

– Что за невидаль? – воскликнул Антон. – Отродясь столько автобусов в одно место не пригоняли.

– Может, это перевалочный пункт? – предположил кто-то из однокурсников. – Одна бригада останется, а остальные отдохнут, оправятся и дальше поедут, по своим кошарам.

В воздухе повисло легкое, но отчетливое недоумение. Студенты, застывшие в дверях автобусов, обменивались взглядами и шепотом, пытаясь разгадать ребус происходящего. Двадцать автобусов – это было беспрецедентно! В каждом – молодость, энтузиазм, жажда трудовых свершений. Но то, что маячило впереди, явно выходило за рамки привычного сценария.

– А чего расселись? Вещи выгружать будем или как? Церемоний особых ждете? – прогремел возмущенный голос Прокопченко, преподавателя высшей математики, временно исполняющего обязанности нашего бригадира на период хлопковой кампании.

Из-за своей фамилии он носил прозвище «Копченый», а за интеллигентную внешность и манеры – «Пьеро». Невысокий, всегда аккуратный, с характерным жестом растопыренных кистей рук при ходьбе, он казался комичным персонажем, но в дальнейшей истории нашей бригады ему было суждено сыграть отнюдь не второстепенную роль.

– Мы что, все здесь остаемся? – прозвучал удивленный вопрос из толпы.

– Да, – отрезал Прокопченко, не поднимая глаз от списка.

– И все будем жить… в одной кошаре? – в голосе Ларисы звучало крайнее недоверие. – Такое большое количество людей?

– А что вас смущает? – Преподаватель вскинул брови и кивком указал на монументальное строение. – Вы посмотрите, какая громадина. Места хватит на несколько бригад.

И действительно, здание поражало своими размерами. Таких огромных кошар студенты еще не видели. Поначалу даже закралась мысль, что это не жилье для хлопкоробов, а какая-нибудь передовая ферма.

– Шевелитесь! Выгружайте пожитки! Автобусы ждать не будут! – рявкнул Прокопченко, теряя остатки терпения.

– Ну и ну! – выдохнул кто-то, обводя взглядом гигантское сооружение.

– Кошара… Да это же целый скотный двор!

Новоиспеченные хлопкоробы, ошеломленные масштабом увиденного и слегка разочарованные, начали выгружать свои пожитки. Пыльная дорога, безжалостное солнце, резкий запах земли – все это контрастировало с привычным уютом студенческих комнат общежития и, тем более, городских квартир студентов из самого Ташкента. Несмотря на ропот и недовольство, они понимали, что нужно спешить. Не только потому, что автобусам не терпелось вернуться в столицу. Нужно было быстро обустроиться в этом подобии лагерного барака. Что-то подсказывало, что впереди их ждет нечто особенное.

Еще в институте, ведомые нерушимой студенческой дружбой, ребята загодя решали, кто с кем разделит спартанские условия кошары, организуясь в небольшие, но крепкие группы. Оттого и стремились занять место поудобнее, чтобы организовать свой общий угол. Двойкам было проще, но случались и артели по четыре, а то и по шесть душ. В таком случае медлить было смерти подобно, иначе пришлось бы им ютиться по разным углам необъятной кошары, ощущая зыбкость и дискомфорт в этой непривычной обстановке.

И вот, груженные вещами, студенты, словно муравьи, потянулись к громаде кошары, где им предстояло провести не один месяц. Сердца их бились в предвкушении, полные волнения и робкой надежды на новую, полную приключений главу жизни.

Девчонки, как правило, метили на нижний ярус – и забираться легче, и всегда можно присесть, словно на нижнюю полку в поезде. Но доставались заветные места не всем девушкам, желающих из-за преобладания слабого пола всегда было больше, чем «нижних» нар. Парням же полагались свои бонусы: верхние этажи дарили тепло в промозглые ночи и не было пыли, осыпающейся с верхних полок вниз, когда на них шевелились неугомонные соседи. Нары, как правило, сколачивали из грубых, неструганных досок, а порой и вовсе из горбыля, прибивая их ровной стороной вверх.

И в том, и в другом случае идеальным считалось место в углу, подальше от сквозняков у входа и суеты прохода. Многое зависело и от расположения самих нар. В общем, все решалось стремительно, на месте, и тот, кто прозевал, рисковал остаться у разбитого корыта, обрекая себя на неудобства и бессонные ночи.

Однако, едва переступив порог кошары, все их планы и расчеты рассыпались в пух и прах. Даже видавшие виды студенты не могли припомнить такой причудливой планировки. В центре кошары зиял широкий проход, от которого, словно щупальца, расползались узкие коридорчики, ведущие в укромные уголки, разделенные тонкими деревянными перегородками. Обычно в кошарах поменьше нары тянулись по периметру стен, а если позволяла ширина, то еще один ряд водружали посередине, оставляя проходы по бокам. Но здесь все было устроено совершенно иначе.

Время не ждало, и, отбросив раздумья, все бросились занимать места, обустраиваться и успеть поужинать, ведь за окном уже сгущались сумерки.

Едва выяснив, в каком закоулке этой гигантской ночлежки будет квартировать каждая бригада, студенты принялись энергично готовиться ко сну. Быстро пересмотрев планы, они принялись делить территорию, определяя границы своих «отсеков».

Основной ритуал заключался в расстилании матрасов на нарах. Место, увенчанное матрасом, негласно считалось личной территорией. А уж натянутая веревка с повешенным покрывалом или простыней служила безоговорочным сигналом: здесь властвует конкретный небольшой коллектив студентов.

Со всех сторон доносились деловые выкрики, создавая какофонию организованного хаоса:

– Прибивай сюда гвоздь! Да побольше, этот слишком мелкий! Веревку не выдержит!

– Натягивай, да посильнее!

– Ребята, помогите гвоздь прибить! У нас женскими руками не получается!

– Сейчас я помогу!

– Эй, ты зачем сюда матрас положил? Не видишь, что мы уже все тут заняли?

Конечно, не всегда все шло гладко, и стычки между группировками были неизбежны, но до драк, к счастью, дело не доходило. Все-таки все свои. Поворчав немного, быстро приходили к компромиссу, удовлетворяющему обе стороны. Благо, вокруг всегда находились «адвокаты», готовые выступить в роли миротворцев.

– Ребята, не ругайтесь! Сейчас разберемся.

– Да ладно вам! Чуть-чуть подвинем это сюда, а это туда, и все будет в порядке.

– А это можно здесь повесить, и никому не помешает.

– Вот видите, как здорово получилось! А вы переживали!

В первый вечер каждый довольствовался тем скромным ужином, что припас из дома, – кухня еще томилась в ожидании своего часа. Организационные вопросы, словно нити судьбы, были распутаны и распределены еще до отъезда из солнечного Ташкента. Два столпа студенческой братии – повар и весовщик-учетчик – были уже назначены руководством факультета. Задача повара была ясна как день: накормить проголодавшуюся бригаду.

Но на плечи весовщика-учетчика ложилась ноша потяжелее. Ему предстояло встречать каждый вздох поля – хлопок, собранный студентами, взвешивать его и заносить в строгий учет тетради. Его шариковая ручка выводила сводки, летящие в администрацию штаба факультета, – он был бухгалтером, летописцем хлопковых свершений.

Была еще одна небольшая неприятность в его работе: постоянные споры со студентами. Между килограммовыми значениями весов были и стограммовые. Что прикажете писать учетчику, принимающему хлопок, если весы показывают дополнительные, скажем, шестьсот грамм? В какую сторону округлять? Он всегда округлял в меньшую, со всеми вытекающими из этого неприятностями споров. Кому из сборщиков хотелось напрасно трудиться десятки минут?

Комсорг бригады – еще одна фигура, предопределенная в ташкентских кабинетах, но нуждающаяся в формальном признании. Комсомольское собрание, как дань традиции, должно было закрепить его полномочия. Хотя по сути он был лишь правой рукой бригадира, тенью, повторяющей его движения, звание «комсомольский организатор» требовало соблюдения ритуала.

Каждый втайне молил небо избавить его от этой «почетной» участи. Комсоргу приходилось нести двойной крест: отвечать за всех и пахать больше других, являя собой живой пример трудового энтузиазма, знамя, ведущее к сияющим вершинам коммунизма. Если обычного студента могли вызвать на ковер в штаб за скудный сбор урожая, то комсоргу такая оплошность была непростительна. Кому же улыбнется это «счастье» – стать вожаком бригады, – покажет день грядущий.