Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 60)

— Я люблю тебя, Надя Кораблева. И должен знать, можешь ли ты когда-нибудь полюбить меня.

— Да! — ответила трубка. — Да! Дурак проклятый! Рохля! Подумай, что происходит. У тебя забирают Алешу, смешивают тебя с грязью, а ты о чем говоришь. Разве сейчас это важно?

— Важнее всего, — улыбнулся он ей. — Если бы ты знала, как важно… И ты будешь когда-нибудь моей женой?

— Замолчи! Ничего не скажу!

— Не сейчас! — шипел он некрасивым гусиным звуком. — Когда-нибудь. Мне необходимо знать, Надя! Это важнее всего…

Она послушала, послушала его шипенье и в страхе опустила трубку на рычаг.

А в этот самый час в квартире Кораблевых изливала душу Клара, бывшая жена Федора. Анастасия Ивановна внимала ей, онемев, Павел Павлович, вызванный домой срочным порядком, нервно постукивал костяшками пальцев по полировке стола. Клара, простоволосая, без косметики, со следами слез на щеках, уныло излагала свою печальную повесть.

— Это ужасный человек, коварный, опытный. Я бы не пришла к вам, если бы не считала своим долгом предупредить. Я была в институте и разговаривала с вашей девочкой, но она, по-видимому, уже увязла в его сетях. Ее надо спасать!.. Федор — страшный человек, он не останавливается ни перед чем, использует любые средства для достижения своих мерзких целей. А цель у него одна-единственная, вы взрослые люди, родители, я могу быть откровенной, его цель — удовлетворение своей необузданной чувственности. Больше ничего…

Анастасия Ивановна издала звук, отдаленно напоминавший щелканье дятла, а Павел Павлович подумал: «Пожалуй, преувеличивает» — и изобразил на лице сочувственную гримасу.

— Первый год, когда мы с ним жили, я ни о чем таком не подозревала, была наивной девочкой вроде вашей Наденьки. Федор умеет располагать к себе, вызвать жалость, сострадание… Вам надо бы встретиться с его друзьями, которые им обмануты, введены в заблуждение маской страдальца. Многие из них дорого поплатились за дружбу с ним: он обчистил их, а потом при случае предал одного за другим… Так вот, сразу после свадьбы он часто не ночевал дома, а когда являлся утром, от него пахло спиртным. Объяснял свои отлучки какой-то таинственной сверхурочной работой. Я верила. И как было не верить, если я любила его и носила под сердцем его ребенка. Я верила каждому его слову, каждому объяснению, только удивлялась, куда он тратит деньги — мне он выдавал очень мало, рублей сорок в месяц. Помогали родители, я продала все свои ценные вещи. Была как слепая, как одурманенная… После рождения Алеши он совсем осатанел, не бывал дома неделями — ему, видите ли, действовал на нервы детский плач, — а если и появлялся, то не один, а с собутыльниками. Пьянки, ругань, угрозы — я думала, сойду с ума. В ту пору я уже все поняла, но куда было деваться с малышом.

— А к родителям, — подсказал Павел Павлович.

Клара улыбнулась ему сквозь слезы:

— Легко сказать, к родителям. Они были против моего замужества… и надо их знать. Нет, это был не выход: Тем более что и квартирные условия у них… Я продолжала бороться, старалась помочь ему избавиться от пагубных привычек. Иногда случались периоды затишья, когда Федор бросал пить и проводил вечера дома. Обычно это объяснялось отсутствием у него денег. На мне он срывал зло, да что там теперь скрывать — от угроз он нередко переходил к делу. У меня вся грудь и спина были в страшных кровоподтеках… Я и это терпела ради ребенка, ради слабой надежды сохранить семью.

Анастасия Ивановна снова защелкала дятлом. Клара поблагодарила ее кивком и сделала движение, словно хочет броситься к ней в объятья.

— Тяжело, жутко вспоминать, поверьте!.. Однажды все-таки наступил конец всему. Как-то после очередной отлучки Федор вернулся не один, привел с собой женщину. Господи, какой это был вечер! Оба они пришли пьяные, женщина ругалась матом и все норовила схватить Алешу на руки. При этом она так гадко цыкала зубами и сплевывала на пол желтую слюну. Федор объявил, еле ворочая языком, что это его лучший друг — как-то назвал ее по имени — и она будет теперь всегда с нами. Я одела Алешу и ушла ночевать к подруге. Через неделю Федор пришел за мной, трезвый, мы с ним долго разговаривали и решили разойтись. Он меня не удерживал.

— И что было дальше? — поинтересовался Павел Павлович, на которого мрачная история, казалось, не произвела никакого впечатления.

— Дальше я завербовалась и покинула Москву. Уговорилась с Федором, что заберу сына, как только устроюсь на новом месте…

Клара обессиленно откинулась в кресле, промокнула глаза платочком. Она подумала, что отец юной шлюхи не так прост, как кажется. Она его не сумела до конца околпачить, это заметно. Что ж, семена посеяны, а взойдут они или нет — не ее забота. Зато вон хозяйку она довела до кондиции, та готова ей руки целовать. Глупая толстая баба! Такой же будет и ее драгоценная дочка через десять лет. Проклятые телки!

Уже в коридоре, подавая ей зонтик, Павел Павлович спросил:

— Почему же вы, простите за назойливость, все-таки ребеночка не забрали?

Клара смущенно зарделась, потупилась и вдруг по-шальному стрельнула глазами:

— Это другая история, Павел Павлович… Я встретила человека… он не хотел чужого ребенка… Мне казалось… Но теперь я вернулась за Алешей. Я вырву его из поганых рук!

В комнате раздался стук дятла…

Прямо от Кораблевых утомленная Клара поехала ужинать в «Гавану». Из вестибюля позвонила старинной подруге: та охала, ахала, всячески выражая свой восторг и желание встретиться, но сесть на такси и приехать отказалась — ее дочка болела свинкой.

Клара, злясь неизвестно уже на кого, выпила подряд несколько рюмок ркацители, быстро опьянела. Вскоре ее стали приглашать на танец темнокожие молодые люди. Она никому не отказывала: не меньше часа подряд билась в конвульсиях модных ритмов, взмокла, как русалка. Домой ее провожали целой компанией — мужчины еле втиснулись в такси. Но никак что-то ей не удавалось привести себя в состояние привычного злого возбуждения.

Федор на кухне читал газету.

— Читаешь?! — рявкнула она с порога. — Погоди, скоро будет не до газеток. Ужом завертишься! Ступить некуда будет, Я тебе покажу молодую любовницу.

— В чем я виноват, Клара?

— Ты мне всю жизнь покалечил, негодяй! У всех семья, дом, дети, а у меня… Как ты смел жениться на мне и заводить ребенка? Отвечай, подлец!

Она вырвала у него газету, растерзала на клочки и с проклятиями швырнула ему в лицо.

— Тише! — попросил Федор Анатольевич. — Сына разбудишь.

— Сына! У меня нет сына! Ты отнял его у меня. Ты! Он твой сын, а не мой. Пусть бы ты сдох!

Клара металась по кухне, швыряя на пол посуду, с хрустом, с наслаждением топтала осколки. Успокоилась она внезапно, словно кто-то выключил кран с горячей водой. Плюхнулась на табуретку, тяжело дыша.

— Что же это творится в твоей бедной головке, Клара? Или ты действительно сумасшедшая? Зачем ты написала в партком, что я выгонял тебя голую на мороз? Ведь это смешно, и никто не поверит.

— Поверят! Не поверят, так задумаются. На карандаш тебя возьмут, негодяя.

— Зачем ты все обливаешь грязью? Какая тебе нужда и выгода? Чего ты добиваешься?

Клара дико взвизгнула, плюнула ему в лицо, ни слова не говоря, пошла в комнату. Федор, утерев со щеки плевок, заглянул в комнату. Бывшая жена раскинулась поперек кровати и издавала странные хрумкающие звуки — так лошадь жует сено. Алеша проснулся и сидел в своей кровати, прижавшись к стене.

— Папа, — негромко сказал он. — Папа, мне страшно. Можно, я приду к тебе?

— Как же мы уместимся на раскладушке?

— Я могу лечь на полу, — он уже спустил ноги на коврик. — Я тут не усну.

Эту ночь они проспали, обнявшись, на раскладушке. Утром Клара разбудила их завтракать. Она приготовила яичницу с ветчиной, сварила кофе. Шутила, передразнивала Алешу как ни в чем не бывало. Потом она еще подшивала Алеше форму и проводила сына в школу, а Федора Анатольевича на работу…

Надя позвонила Пугачеву ровно в два часа, как они уговаривались, но ей сказали, что он ушел и будет только завтра. Растерянная, она стояла около автомата, не зная, куда идти. Возвращаться на факультет было незачем, последнюю лекцию отменили. Начала сбываться угроза Клары. Разговор в деканате Надя перенесла стоически, потому что была к нему готова, но теперь вдруг ей стало казаться, что за ней следят, подглядывают. Проходя по коридору, она резко поворачивалась на звуки голосов и иногда ловила на себе пристальные взгляды однокурсников и незнакомых студентов. Что обозначали эти взгляды? Может быть, она уже стала предметом обсуждения и насмешек? Может быть, готовится какая-нибудь акция против нее? Сама Надя ни словечком не обмолвилась о происходящем даже лучшей подруге Нине Клепиковой.

Предчувствие опасности не покидало Надю ни на минуту. Она изнервничалась, истомилась, плохо спала ночами. Дома тоже было неблагополучно. Родители прятали от нее глаза, что-то таили. Мама ходила с припухшим лицом, какое бывает после долгих слез. Надя чувствовала себя окруженной невидимым черным кольцом. Злой дух витал над ней.

Теперь вот и Федор пропал. Куда он пошел? Что еще затеял? «Если между нами и могло быть хорошее, — думала Надя, — то уже не будет. Вряд ли после всего, что случилось, мы сможем улыбаться друг другу и глядеть ясными глазами. Нас всех испачкала ложь и еще что-то, чему нет названия».