Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 62)
— Небось билет-то дешевле купить было — съязвил швейцар, заполняя квитанцию огрызком карандаша. — Или мошна тугая?
— Деньги есть, — успокоил его Пугачев. — А счастья нету.
— Без денег тоже счастья не увидишь, — подбил бабки ревизор. — Вы, молодежь, этого не испытали.
Подходя к дому, Федор Анатольевич ощутил болезненный спазм в груди, но пересилил себя, резво взлетел на этаж. На кухне сидел Алеша и, шевеля губами, читал какую-то записку.
— Мамы нету, что ли? — спросил Пугачев.
— Она тебе письмо оставила, — задумчиво ответил сын, — а сама уехала вместе с чемоданами. Я и не жалею, правда?.. Лучше мы Надю к себе возьмем жить.
В записке было вот что:
«Федюнчик! Не воспринимай это как трагедию, но я должна на время тебя покинуть. Ибо надоел ты мне, милый, до чертиков. Надоели твои рефлексии, твоя скорбная мина, твоя дура Надька — все, все, все… Жить ты не умеешь, милый!.. Поеду к Черному морю, где золотой песок и люди беззаботны, как боги. Спасибо за маленькое удовольствие, которое ты мне доставил своей убогой любовишкой к джинсовой девочке.
Согласись, я все-таки здорово вам насолила. И все ради тебя, милый, единственно из желания тебя спасти. Опомнись, Федя! Погляди на себя в зеркало. Неужели ты думаешь, что тебя можно желать? Увы, увы, увы!
У тебя навязчивая идея — всю жизнь ты пытаешься срубить дерево не по плечу. Смотри — сам не сломайся.
Немного об Алеше. Он чудесный, милый, искренний, талантливый мальчик. Я счастлива, что у меня такой сын, кровь от крови моей. Я не захотела его мучить и не дала полюбить себя, потому что еще не приспело время. Но я обязательно и, наверное, скоро вернусь к нему. Ты помни про это, Федя! Поцелуй его за меня сто тысяч раз в бледное личико. Ах, как он прекрасен!
А Надьку брось. Брось Надьку побыстрее, для тебя же лучше. Не иди по дороге, которая ведет к пропасти. Этот совет я даю тебе в память о нашей юности.
Еще одно, последнее. Я кажусь тебе пропащей, злой, циничной фурией — ты не совсем прав, Федя. Такой я была и жила счастливо, но наступает срок перемен, я чувствую его приближение, и скоро я буду просто несчастной, одинокой бабой, каких везде пруд пруди. Как-то ты пригрозил, что убьешь меня. Я понимаю, что ты слишком ничтожен для такого крупного мужского дела, но если бы вдруг у тебя хватило сил и ярости, я бы тебя не осудила… С тем остаюсь твоей бывшей женой и матерью Алеши. Адью, милый Федюнчик! Клара».
— У нас хорошая мама! — оказал Федор Анатольевич присмиревшему сыну. — Она умеет говорить правду и несчастна. Мне жалко ее.
— И мне, папа. Но она же вернется к нам?
— Вряд ли, — сказал Пугачев, — вряд ли.
ЭПИЛОГ
Прошел месяц. Пугачев не встречался с Надей.
В конце мая на Москву сошла тропическая жара. Днем градусник показывал около тридцати. Газеты, как обычно, С апломбом толковали о циклонах и антициклонах, старушки в очередях шепотом вспоминали библейские пророчества о конце света. Солнце плавило асфальт, и по улицам низко струились ядовитые испарения. Бродячие собаки дремали на тротуарах, и во сне часто чихали, сонные голуби, окончательно потеряв страх, нехотя уступали дорогу машинам. Появились в продаже кроличьи шапки и китайские термосы.
У Нади началась большая летняя сессия. К первому зачету по древнерусской литературе она подготовилась хорошо, выучила назубок несколько старославянских текстов, но, сидя перед преподавателем, вдруг опять все забыла. Не могла даже вспомнить, когда написано «Слово о полку Игореве». Она горько расплакалась, покраснев и утирая лицо тетрадной промокашкой. Поплыла тушь с ресниц, и она стала страшной, как воровка. Преподаватель, знавший Надю примерной студенткой, растерялся:
— Успокойтесь, Кораблева, ради бога… Это от жары, переутомились… Я поставлю вам зачет. Поставлю!
— Не надо мне липового зачета! — крикнула Надя, схватила зачетку и убежала.
Спрятавшись в туалете, она там еще прохныкала с полчасика, пока ее не отыскала Нина Клепикова:
— Ты свихнулась, Надька! Что с тобой? Разве так можно?
— А почему он не звонит? Почему?
— Кто?
— Нина, Нина! Папа с мамой осуждают меня, я же вижу. Но в чем я виновата? В чем? И он не звонит, совсем пропал. Я не могу больше! Я сегодня, прямо сейчас поеду к нему. Если он бросил меня, пусть скажет. Я буду знать. А так — подло!
— Поедем вместе! — предложила Нина. — Мы дадим ему прикурить.
Через несколько минут они уже сидели в читальном зале и мирно занимались.
В семье Кораблевых царила гнетущая атмосфера кругового умалчивания. Говорили о чем угодно, только не о Пугачеве. Эта история, казалось, была прочно забыта. С каждым днем родители Нади укреплялись в мысли, что и на самом деле все кончено. Девочка по вечерам готовилась к экзаменам, никто ей не звонил. Анастасия Ивановна торжествовала, Павел Павлович грустил непонятно о чем. Внешне жизнь семьи текла обычным порядком, но за каждым словом, за каждым семейным пустяком словно бы витала тень чего-то несовершившегося, опасного…
И вот однажды, выйдя после очередного зачета на улицу, Надя увидела Федора Анатольевича. Он сидел на той же скамейке, где месяц назад поджидала Надю его жена. Надя была не одна, с Ниной.
— Надя! Что такое? Сердце?! — испугалась подруга, взглянув на нее, застывшую в дверях, помертвевшую. — У меня есть валидол. Сейчас, сейчас!
— Прости, Нина, — сказала Кораблева свинцовый голосом. — Я не пойду в кино. Вон, меня ждут.
Федор Анатольевич был свежевыбрит, подстрижен, молод, в бордовой рубашке и светлых штанах. Он поднялся навстречу Наде и протянул руку.
— Не мог предупредить, — объяснил, щуря глаза от солнца. — Срочная необходимость.
Надя кивнула, руку ее он не выпускал, и так они и присели, держась за руки. Пугачев разительно переменился, но в чем выражалась эта перемена, Надя не могла уловить, да и не до этого ей было; мучительными усилиями она пыталась согнать краску с лица.
— Что случилось? С Алешей что-нибудь?
— Не волнуйся, ребенок. Ничего не случилось, — он засмеялся, и тут Надя поняла, в чем перемена.
Пугачев не нервничал, раньше он всегда был на взводе, а сейчас не нервничал, был сосредоточен и знал, зачем пришел. И еще впервые она увидела, что глаза у него синие и блестящие, точно нарисованные прозрачной акварелью. На висках капельки пота. Давно, наверное, сидит тут на солнцепеке.
— Я уезжаю, Наденька. Перевожусь в Федулинск. Уже все оформил — завтра еду на разведку.
— Вот как!
— Да. Так. Алешу только не с кем оставить на недельку… Пока там все устрою с квартирой… Да и четверть у них кончается еще через три дня.
— Я возьму Алешу к себе, — оказала Надя.
— А родители?
— Мы к нам вместе сейчас поедем.
— Ты храбрая девочка. Я люблю тебя!
— Не надо об этом.
— Это самое важное, Надя.
— Все равно не надо.
Она не сопротивлялась, когда он начал ее целовать, обжигая горячей кожей. Она видела краем глаза выходящих из дверей однокурсников. Пусть смотрят. Это ничего. За изгородью прохаживалась, помахивая сумочкой, Нина Клепикова. «На Надьке можно ставить крест!» — думала она с завистью. Четким строевым шагом прошел мимо скамейки Виктор Муравьев. «Целуются голубки, — отметил он. — Проклятая жизнь, псу под хвост!»
Павел Павлович с супругой приняли новость о том, что у них будет жить чужой ребенок, против ожидания, хладнокровно. Кораблев-отец деликатно заметил: «Разумеется, где же ему жить, как не у нас». Не удивился, не восставал, был как будто доволен, что все определилось наконец. Он вообще предпочитал в жизни ясность положений, чем нажил себе репутацию консерватора. Анастасия Ивановна уже привычно щелкнула дятлом, а когда на следующий день, к обеду, Пугачев привел Алешу, она сразу отправила мальчика в ванную и вымыла ему голову польским ароматным мылом «Улыбка».
Надя провожала Федора Анатольевича на вокзале, как провожают в дальнюю дорогу — с влажными глазами на утомленном лице.
— За Алешу не беспокойся, все будет в порядке. Я обещаю…
Пугачев был весел, шутил, показал ей фокус с исчезающей спичечной коробкой.
Надя вымученно улыбнулась, подтверждая, что ей по душе и фокус, и все вокруг. Когда проводница собралась поднимать трап, она заспешила, заговорила бестолково:
— Федя, Федя! Я же не верила, совсем не верила. Как это случилось? Боже мой! Я теперь ничего не пойму… У меня сердце ноет, болит. Что с нами будет, дорогой? Что с нами будет?
— Кончишь институт, поженимся, переедешь ко мне в Федулинск! — со спокойной точностью определил Пугачев.
С подножки оглянулся, счастливый, юный, крикнул:
— Дочку мне родишь, Надя! Дочку!
Она долго, завороженно смотрела, как гибкое тело поезда, отражая вечернее солнце зелеными боками, заворачивает в туннель. Потом пожала плечами, гордо вскинула подбородок и пошла через зал ожидания к метро…
КОМАРИНОЕ ЛЕТО
Лежал ночью, сна не было, пытался помечтать о чем-нибудь приятном. Пустое занятие. Вообще пустое, а по ночам особенно. Опасное даже. Впрочем, когда-то мне это удавалось…
Весь июнь и начало августа стояла небывалая для этих мест жара. Дни плавились, истекали жаром, как блины, а ночи были полны густого комариного звона.
Квартировал я у хозяйки Катерины Авдеевны, снял у нее флигелек на все лето — в местечке Капустино. Это средняя полоса России — лесная, водяная, нехоженая. Так вышло, что к перелому жизни, к пятидесяти годам у меня вдруг выдалось свободное лето.