Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 59)

Наконец голоса умолкли, скоро Клара появилась на кухне, присела на краешек раскладушки, откинулась спиной на его ноги. Она была в ночной шуршащей рубашке, босая, с распущенными волосами.

— Такие дела, Федюнчик. Никого, оказывается, у меня нету на свете. Даже сына… Никто мне не рад. Да и я сама себе не рада, какая я стала… А ты помнишь, какая я была, когда у нас все начиналось? Ты ведь так любил меня. Наверное, и сейчас любишь, только отвык… Неужто я тебе нисколько не мила, Федя? Нисколько не желанна?

Шепоток ее, приуроченный к полуночи, вился прохладным ручейком.

— Что ты намерена делать, Клара?

— Не знаю, милый. Честное слово, не знаю. Может, завтра уеду. А может, таких дров наломаю, такой огонь запалю — все сгорит дотла. Все прошлое.

— Оно и так сгорело.

— Ну нет, милый! Когда сгорит, одни головешки останутся. И уж мы с тобой поговорить тогда не сможем, как теперь… Может, мы последний разочек с тобой так разговариваем, Федя. А ты даже обнять меня не хочешь. Или боишься? Гляди не прогадай! Ведь если бы ты меня приласкал и утешил, я бы тоже тебя пожалела. А ты не хочешь! Шлюхе своей изменить не хочешь. Ух, смотри!

— Роковая ты женщина, Клара. Да я-то не тот, кто тебе нужен. Оставь нас, уезжай!

— Попроси хорошенько.

— Как хочешь попрошу. Ночь на коленях стоять буду.

— А полюбить меня не можешь?

Пугачев вздохнул, отодвинулся к стене. Зябко ему было, тошно, пластинка все глубже давила грудь.

— Что ж, милый. Прости и ты меня.

Прошуршала шелковая рубашка, белое пятно мелькнуло в дверях. Но было впечатление, что она еще здесь, рядом. Вкрадчивый шепот ее завивался струйкой в форточку, тугое тело жгло бедро. «Коньяк-то цел остался, — вспомнил Пугачев, засыпая. — И я цел, живой и невредимый…»

К Наде подошел Марченко, сказал:

— Надька, там на улице тебя какая-то женщина дожидается. Кр-р-расивая женщина!

Если бы это был не Марченко, она бы расспросила, какая женщина и что ей нужно. И Венька ожидал вопросов, скалился. Потерпев крах на собрании — его так и не выбрали в бюро, — он опять изменился в лучшую сторону, стал добр и внимателен к людям и всегда был готов помочь, чем мог.

Надя смерила его равнодушным взглядом:

— Ступай, в третьей аудитории в секретари записывают.

— Ох, и язва ты, Надька! Не хотел бы я такую жену.

— Тебе ли жену выбирать, Венька. Ты птица большого полета. Тебе жену назначат из государственных фондов.

Она поспешила к выходу.

Скамейки блестели весенним глянцем, деревья выпустили мелкие зеленые листочки. На скамейке курила длинную сигарету шикарная женщина лет тридцати, затянутая в узкий французский плащик и в японских полусапожках. «Это его супруга пожаловала! — поняла Надя. — Надо же, какая она вся из себя».

— Вы  м е н я  ждете?

Женщина вскинула бровь, внимательно оглядела ее с ног до головы, как портной снимает мерку, и, видно, осталась довольна. Весело, задорно улыбнулась.

— Ты — Надя Кораблева?

— Да.

— Садись, потолкуем.

— У меня лекция через пять минут, — Надя опустилась на край скамейки, — слушаю вас.

— Тебе, девочка, с грубости начинать бы не надо. Я злая и очень обидчивая. Ты ведь догадалась, кто я?

— Да. Вы бывшая жена Федора Пугачева.

— Бывшая? Милый ребенок, что ты в этом можешь смыслить. Думаешь, если залезла к мужику под одеяло, то уж и стала нынешней. Нет, детка. Кто бывшая, а кто теперешняя — большой вопрос, всегда открытый.

— Я такой вас и представляла, — сказала Надя.

Клара изящно стряхнула пепел за спинку скамейки, по-прежнему хорошо, задорно улыбнулась.

— Я всякой могу быть… Иногда графиней, иногда прачкой — как понравится. Хочешь, и тебя научу?

— У меня через три минуты лекция, — повторила Надя. — Вы все мне сказали?

Клара уже нагляделась на девушку всласть и отвернулась, заскучала. Эта ей не опасна — горделива, избалованна, глупа, стручок зеленый — не женщина. Чем-то похожа на нее саму, давнишнюю. Конечно, молода и в джинсах. Ноги, грудь, глаза — все на месте. Только этого мало, чтобы соперничать с ней, Кларой.

Спросила без особого любопытства:

— Зачем он тебе, детка, не пойму? Ведь любить его ты не можешь, я вижу, какая ты. Он никаким боком тебе не подходит — старый, нудный, с сыном вдобавок. Нытик и слюнтяй, я его хорошо знаю. Зачем он тебе? Вон у вас тут какие мальчики, аж я, грешница, глаз положила. И их полным-полно. Выбирай любого. Ну ответь!

— Может, он мне и ни к чему, — задумчиво ответила Надя Кораблева, — но я спасу его от вас. Его и Алешу.

— Что? Алешу?

— Вы кажетесь себе умной и проницательной, а мне вы противны. Хотите, я подарю вам на память один рисунок из учебника? Сейчас я схожу и принесу, хотите? Даже на лекцию опоздаю.

— Какой рисунок?

— Чудовище, пожирающее своих детей.

Оскорбление достигло цели, Клара подняла руку, но Надя не отшатнулась, не шевельнулась, бровью не повела. Клара сообразила, что, если она ударит, эта шальная девчонка вцепится ей в волосы — и они обе покатятся в липкую весеннюю жижу. И она выкрикнула совсем не то, что хотела:

— Как ты смеешь меня судить?! Ты — юная дрянь! Разве ты меня знаешь?

— Конечно, знаю, — сказала Надя тихо, — что ж тут не знать. Вы типичная женщина, которая только и смотрит, где и кого укусить.

Клара дрожащей рукой вытянула из пачки новую сигарету, затянулась глубоко.

— Послушай, пигалица. Сейчас ты уйдешь на лекцию, а я тем временем отправлюсь к вам в деканат. Через день весь факультет будет показывать на тебя пальцами и хохотать. А еще через месяц тебя с треском вышвырнут отсюда, как грязную потаскуху, которая спуталась с чужим мужиком и увела от матери ребенка. Я это сделаю, поверь мне.

— Сделайте! — брезгливо усмехнулась Надя. — А я пойду на лекцию… Деканат на втором этаже. Извините!

Она удалялась, стройная, неуязвимая, в суперджинсах. Клара ей позавидовала, но не остро, слегка. Молодой отваге позавидовала: «Посмотрим, — сказала она ей вдогонку, — посмотрим, как ты через несколько дней засвистишь, какую мелодию». Она ощутила прилив энергии, жар, готовность действовать тонко, умно, нагло. Еще минут пять она курила и наслаждалась предстоящим спектаклем, забавным развлечением…

Через два дня Федор Анатольевич по телефону сообщил Наде, что его бывшая жена написала заявление к нему на работу, в партком; в письме одни гадости. Голос Пугачева был на удивление бодр и даже торжествен, словно он находился по ту сторону добра и зла и созерцал уже оттуда превратности судьбы.

Надя, у которой накануне было сложное объяснение с сотрудниками деканата, заподозрила истерику.

— Федор, как ты себя чувствуешь?

— Превосходно. Я даже не предполагал… Знаешь, я все ожидал, самое плохое, а когда это случилось, мне стало как-то легче.

— Что с Алешей?

— Порядок. По-моему, она ему не нравится. Да если бы ты ее увидела — мегера.

— Не говори так, Федор. Ты же ее любил.

— Когда это было. Она сильно изменилась. Черт ее водит за руку.

— Ты не поддавайся, Федор Анатольевич, не поддавайся. Все это, в сущности, ерунда.

Он подумал, кашлянул, спросил глухо, как через воду:

— Ты не могла бы сказать, что с нами будет дальше?

Надя поняла, о чем он спросил, и не ответила.

— Я бы так не спешил, — оказал Федор, — если бы не обстоятельства. Мне можно надеяться?

Надя опять промолчала, но в гулкой тишине телефонной трубки он различил невнятный шорох, ее глубокое дыхание.