Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 47)

Мысли эти были просты, как тезисы из школьного пособия по обществоведению, и, разумеется, они и раньше не единожды приходили ему в голову, не могли не приходить, и эти, и другие, посложнее, — но раньше они не задевали самолюбия, для них не было почвы, и эти верные бодрые мысли гибли, не успев прорасти и дать плоды.

Несколько раз он приближался к кабинету Кирилла Кирилловича Лаврюка, заведующего отделом, но воскресшая гордость мешала ему войти и начать деловой разговор. И все-таки однажды он решился и вошел. Лаврюк сидел за своим столом и пил чай из самодельного стакана. Таких стаканов, нарезанных из колб, в отделе было пруд пруди. Лаврюк протянул руку и приветливо закивал. Пугачев видел своего заведующего каждый день, но сейчас как бы разглядел свежим зрением и пожалел преждевременно одряхлевшего, унылого человека, который, стесняясь того, что его застали за столь неслужебным занятием, резко отодвинул стакан, налив на стекло желтенькую лужицу. Кирилл Кириллович Лаврюк всю сознательную жизнь провел в узде, которую сам на себя нацепил, и ни разу не ослабил вожжи, которые тоже держал в собственных руках. А чего он достиг к пятидесяти годам? Если мерить обычными мерками — немногого. Кандидат наук, оклад двести восемьдесят рублей, трехкомнатная квартира в Чертанове. Вот все с точки зрения обывателя. Что он потерял, чем пожертвовал? Это тоже интересно взвесить. Потерял он здоровье, нажил сидячей жизнью камни в печени, почти ослеп (очки на нем как линзы), не изведал и половины положенных человеку радостей. Так, да не так. Лаврюк прожил по-человечески, идя к одной цели, и не беда, что он не достиг ее. Разумеется, Лаврюк мечтал стать знаменитым Лаврюком, надеялся совершать открытия, ломать устаревшие представления, крушить направо и налево — не хватило силенок, таланта. Но он шел прямо и сохранил чувство внутренней гармонии. Легко ему будет умирать, оглядываясь на несуетливо пройденный путь. Подлостей он не делал.

— А я вот чаек пью, — смущенно признался Кирилл Кириллович. — Необходимость, знаете ли. Если не выпью вовремя стаканчик чая с сахаром — печень зудит, проклятая. Не желаете, Федор Анатольевич, за компанию? У меня цейлонский заварен.

«А прежде он называл меня Федя», — вспомнил Пугачев.

— Спасибо, Кирилл Кириллович. Я по делу к вам.

Лаврюк с готовностью отодвинул еще дальше стакан и изобразил на лице благожелательное внимание.

— Вы помните мои прикидки по теме… — сказал Пугачев и назвал тему.

— Помню, — ответил Лаврюк, — хорошо помню. До сих пор жалею, что вы отказались продолжать расчеты. Диссертация была почти готова.

— Я подумал, Кирилл Кириллович, может быть, имеет смысл к ней вернуться? — он глядел на заведующего не просительно, не заискивающе, а с некоторым предостережением. Мол, я это так, не слишком серьезно, вы не подумайте чего-нибудь лишнего, уважаемый шеф.

Честно говоря, Пугачев был в полной уверенности, что вопрос решится положительно. Лаврюк — человек доброжелательный, опытный руководитель, правда, несколько истомленный трудами над собственной докторской диссертацией, коим и сегодня конца не видно. В отделе шутили, что Лаврюк собирается приурочить защиту к своей бриллиантовой свадьбе.

С Пугачевым дело ясное. На том месте, где он сейчас занят, его может заменить любой выпускник вуза. Стоило Лаврюку подписать приказ, выделить в помощь Федору Анатольевичу двух лаборантов (он уже наметил, кого именно), и через час можно приступать к прежней работе. Пугачев чувствовал некую возвышенность момента.

Сомнения, которые явно отразились на лице заведующего, удивили его.

— Если вы считаете это невозможным, Кирилл Кириллович, — с дальней пока обидой заговорил Пугачев, — я не настаиваю. Для меня ведь не только личный престиж важен.

— А что еще? — прямо спросил Лаврюк.

Пугачев смутился, отвернулся. Зря он, конечно, полез в демагогию. Не дождавшись ответа, Кирилл Кириллович, кряхтя и придерживая печень, поднялся и достал из стенного шкафа прошлогодний номер отраслевого журнала. Достал и сразу открыл на нужной странице, как будто заранее готовился к приходу Пугачева.

Федор Анатольевич быстро просмотрел предложенную статью. Все понял. В статье черным по белому, грамотно, убедительно, с выкладками развивалась его тема, дитя души его. Брошенный им младенец, рожденный заново неким Р. Краулем. Крепко. Как топором.

— Вы очень не расстраивайтесь, — посочувствовал Лаврюк. — У нас дело такое. Бывает, знаете ли.

— Я не расстраиваюсь, — пробасил побледневший Пугачев. Сколько же раз можно попадать в дурацкое положение?

— Но я вижу, что вы расстроились.

— А вы бы на моем месте обрадовались?

— Надо следить за прессой… Оторвались вы малость, дружок. Как-то остыли. Но то, что у вас появилось желание работать, — хорошо. Прекрасно!

— Что прекрасно, Кирилл Кириллович? Что прекрасно? Зачем вы из меня идиота делаете? — Пугачев чуть не сорвался на привычную грубость, но удержал себя на последней точке.

Лаврюк искренне был огорчен и только не умел это высказать. Он ничем не мог помочь Пугачеву, даже если бы очень постарался. Помочь Пугачеву никто не мог. И все-таки Федор Анатольевич смотрел на шефа злыми глазами и готов был отнять у него стакан с чаем и влепить в стену, чтобы осколки брызнули.

— Давайте все спокойно обсудим, Федор. На этом, — дернул подбородком на журнал, — свет клином не сошелся… Господи, да на вас лица нет! Нельзя так переживать, голубчик! Ну, не смотрите вы на меня зверем. Я ваш друг и всегда был другом — вы же знаете. Мне тоже обидно, хотя…

Зазвонил телефон, и Лаврюк начал говорить в трубку, не отрывая сочувственного взгляда от Пугачева.

— Да… — гудел он. — Разумеется, дорогая. Ну конечно… Прости, сейчас не время. Нет, не могу… Не время! Как ты не понимаешь? Да, я не один…

Когда он повесил трубку, Пугачев спросил:

— Может, мне совсем уйти из отдела?

— Я буду очень огорчен, — сказал Лаврюк.

— Спасибо, — кивнул Пугачев и наконец откланялся.

До конца рабочего дня он просидел за своим столом, изображая, что занят составлением сводки, а на самом деле с любопытством прислушиваясь к разговорам, обычным шуточкам, репликам сослуживцев. К нему никто не обращался. Он привык к этому, сам добился изолированного положения, но последние дни оно начало его угнетать. «Неужели они действительно настолько разочаровались во мне? — думал он. — Считают безнадежным мизантропом. Даже Владик Кириллов? И Шурочка Мамаева? А раньше почти друзья были. Что там — друзья. Шурочка Мамаева была влюблена в меня, разве я не знаю, не помню. Мне это нравилось, но я не жалел ее нисколько. Думал, что у других все это игра, только у меня страдание. Свиньей ты был, Федя, свиньей и остался. Но за это тебе придется расплачиваться, и расплата уже началась. Журнальчик-то со статьей тоже часть расплаты за свинство».

Как раз он поймал на себе беглый, но пытливый взгляд Шурочки Мамаевой, тридцатилетней женщины с иссиня-черными азиатскими глазами, в которых всегда тлела тоска по дикой нездешней воле. Шурочка Мамаева была городской образованной женщиной, деликатно воспитанной, с мягким нежным голосом, но глаза выдавали ее с головой, не обманывали. Ей было тесно в этой комнате.

— Шура, — обратился к пой Пугачев громко, через два стола, — за каким дьяволом ты выбрала такую скучную профессию?

Все, кто был в комнате — десять человек, — как по команде повернули головы к Пугачеву. Шурочка Мамаева от неожиданности выронила из пальцев карандаш.

— Что с вами, Федор Анатольевич? Почему вы вдруг спросили?

— Нипочему, — беззаботно ответил Пугачев. — Мне самому иной раз надоедает до чертиков, а как же тебе — красивой женщине?

Он говорил необидно, шутливо, и Шурочка, оправившись от растерянности, капризно и кокетливо протянула:

— Уж скажете вы, товарищ Пугачев. Мне надо зарабатывать на жизнь, кормить семью… А куда бы вы хотели, чтобы я ушла?

— Куда-нибудь царицей в маленькое государство. На руководящую работу.

Комната задвигалась, зашелестела бумагами. Наступила разрядка.

— Верно, — поддержал Пугачева Владик, бывший друг, — с твоими данными, Шура, стыдно прятаться от людей. Надо бы тебя для начала на какой-нибудь конкурс красоты делегировать.

— Долго вы будете трепаться? — мрачно буркнул Петр Гаврилович Бойко, начальник группы, пожилой мужчина с характером Кассиуса Клея. Если бы не его присутствие, еще неизвестно, как бы все они работали. Так ли самозабвенно.

— А чего? — обернулся Владик. — Нельзя, что ли, пошутить маленько? Почему вы, Петр Гаврилович, не практикуете производственную гимнастику в нашем коллективе? У людей мышцы дряхлеют и извилины застаиваются. А ведь мы все спортсмены.

Он моргнул Пугачеву: «Пойдем покурим?» Пугачев поплелся за ним. Они пересекли широкий коридор, устроились на кожаном диване, над которым было написано «Место для курения». Владик Кириллов протянул пачку «Явы». Задымили. Последний раз они так рядышком сидели три года назад. Потом как-то не случалось. Зато работали в одной группе.

— Неприятности? — поинтересовался обыденным голосом Кириллов.

— Маленькие, — охотно ответил Пугачев. — Помнишь, я тему вел?.. Вот ее уже чужой дядя законопатил.

— Бывает, — посочувствовал Владик и поучительно добавил: — Нечего ушами хлопать.