Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 48)
К ним приблизилась Шурочка Мамаева:
— Угостите сигареткой, мужчины!
Она тоже была спокойна, и спокойно закурила, и спокойно опустилась рядом с Пугачевым, закинув ногу за ногу. В груди Федора Анатольевича что-то кольнуло, и там стало тепло и влажно.
— Тему у меня умыкнули, — пояснил он и Мамаевой, — почти готовую кандидатскую. Средь бела дня оттяпали.
Шурочка округлила черные глаза в гримасе сострадания:
— Жулье! Кругом полно жулья. За руку только трудно поймать.
— Да я сам виноват, — признался Федор. — И не только в этом. Я и перед вами виноват, ребята.
— Ни в чем ты не виноват, Федя, — заспешила Шура Мамаева. — Это мы виноваты. Отдалились от тебя. — Она слегка прижалась к нему теплым боком.
Он почувствовал, что сейчас, еще секунда, и опять заплачет, как тогда на улице перед Надей Кораблевой.
— Пойдем, — сказал он ровным голосом. — А то Бойко мораль прочитает о вреде курения.
— Пусть читает, — возразила Шура. — Давай еще посидим немного. Так тут хорошо.
Через десять минут они вернулись в комнату, и Петр Гаврилович действительно встретил их неприветливо. Он любил держать всех своих подчиненных постоянно в поле зрения, а у него было только два глаза и две ноги, поэтому, когда они разбредались, Петр Гаврилович нервничал и не мог сосредоточиться.
— Ходят, — ворчал он, — по пачке в день выкуривают, лишь бы ходить и не работать. Лучше здоровье свое прокурят, чем сидеть на месте и спокойно дело делать.
Фаворитка Петра Гавриловича мечтательная дама Кукушкина вторила его словам громким одобрительным покашливанием. Про таких женщин, как Евдокия Кукушкина, в старину писали, что она сохранила на лице следы былой красоты. Никто в группе не умел догадаться, чем она занята на службе, и эта тайна была источником постоянного приятного возбуждения в коллективе. Иной раз в минуту отдыха сотрудники вслух начинали гадать, какую научную задачу нынче разрабатывает Евдокия Кукушкина. К сожалению, веселый разговор немедленно и твердо пресекал Петр Гаврилович. «Евдокия Степановна выполняет мое непосредственное указание!» — солидно объявлял он, бросая на фаворитку хозяйский многообещающий взгляд. И та отвечала ему доброй застенчивой улыбкой, какой невинная девушка обычно благодарит рыцаря, защитившего ее от банды насильников на большой дороге.
Петр Гаврилович был, в сущности, неплохим человеком и честно относился к своим обязанностям, но начальником группы он стал по недоразумению, как по недоразумению работала здесь Евдокия Кукушкина. Надолго затянувшееся недоразумение раньше бесило Пугачева. Втайне он обвинял заведующего Лаврюка, который, не имея сам яркой творческой индивидуальности, естественно, подбирал себе помощников по уровню. Да разве только в этом обвинял он Лаврюка и многих других. Все, что хоть как-то подтверждало никчемность и пустоту окружающих его людей, он лелеял и оберегал в душе, как скупец оберегает и пересчитывает по ночам накопленное золото. Теперь же он вдруг разглядел в Петре Гавриловиче милого добродушного ворчуна, напрягающего все силы, чтобы справиться с тем, с чем он справиться никак не мог; а в Евдокии Кукушкиной увидел просто несчастливую женщину, которая и не могла быть счастливой, потому что всю жизнь провела там, где ей несвойственно и не надо было находиться. И он проникся сочувствием к ним обоим, даже попытался сказать комплимент Евдокии Кукушкиной, но с непривычки получилась неловкость. На комплимент по поводу ее новой шерстяной кофты Евдокия Степановна злобно ответила, что понимает намек и ничего другого от него не ожидала, потому что давно его раскусила.
Два дня Пугачев переживал статью в журнале, но как-то странно. Например, его почему-то сильно задело, что статья была напечатана мелким шрифтом и с нелепым переносом со страницы на страницу, отчего, казалось ему, затушевывалась стройность доказательств. Расстраивало также, что сотрудники и сам Лаврюк, по всей вероятности, придают большое значение инциденту.
Еще его мучило любопытство. Ежедневно завершалось множество удачных работ, кто-то защищал ученые степени и получал награды, но Пугачеву очень хотелось узнать, что чувствует именно неизвестный Р. Крауль, кто он такой и как у него складываются дела. Он позвонил в журнал и выяснил адрес этого Р. Крауля, назвавшись его братом, но дальше не пошел, любопытство исчерпало себя.
К нему в гости заехал Иоганн Сабанеев, однокурсник, с которым они два года жили в одной комнате общежития. Сабанеев год после института проболтался на номерном предприятии, а потом покинул Москву, даже не позвонив, не попрощавшись. И несколько лет не подавал о себе вестей.
Пугачев обрадовался его появлению. Сабанеев, он помнил, обладал непоколебимой устойчивостью духа, которая благотворно влияла на его товарищей. В трудные минуты он бывал просто необходим. Сабанеев смеялся и шутил, когда не на что было пообедать, с ясной улыбкой переносил экзаменационные бури. Сабанеева любили друзья, а те, к кому он относился плохо, избегали его пристального взгляда.
— А где Клара? — первое, что спросил Сабанеев, не успев вырваться из дружеских объятий.
— Клара давно от меня ушла, — ухмыльнулся Федор Анатольевич, не ощущая ни досады, ни горя. — Не понравилось ей со мной жить.
— Жаль, — посетовал Иоганн. — Ну что ж, большому кораблю — большое плавание… И сын, конечно, с ней?
— Нет. Мы с Алешкой вдвоем. Он на улице, скоро заявится.
— Понятно, — буркнул Сабанеев, явно соврав.
Позже, когда они сидели на кухне за столом и распивали принесенный Сабанеевым коньяк, Федор Анатольевич поподробнее поведал другу о своей жизни. И, рассказывая, радостно сознавал, что все прошло: успокоилось сердце, не болит нигде. Не доверяя себе, Пугачев вспомнил самые унизительные подробности — и ничего, тихо. Как будто о другом рассказывал: можно пошутить, поиздеваться, придать истории философскую окраску — и все без надрыва.
— У тебя-то как? — спросил он Сабанеева.
— Я, представь, женился удачно. На оседлой цыганке. Не веришь? А я тебе ее покажу скоро.
— Каким образом? Где она?
— Там же, где и я. В Федулинске.
— Что такое — Федулинск?
— Это город, Федя. Который культурному человеку стыдно не знать. Центр научной мысли, перспективнейшие условия работы, огромный институт и так далее. Я тебе все расскажу, затем и приехал. Я ведь за тобой приехал, Федя.
— Хорошо, — хмыкнул Пугачев. — Погоди минуту, чемодан соберу.
Но Сабанеев не принял шутки. Больше часа без пауз он с воодушевлением рекламировал город Федулинск, один из многочисленных российских городков, где по велению времени, как грибы после дождя, выросли научно-исследовательские комплексы. В конечном счете рассказ Сабанеева сводился к простой вещи: в Федулинске все обстоит идеально, кроме того, что там нет Федора Пугачева и еще нескольких знакомых им ребят, у которых на плечах не тыквы, а головы.
Хорошо было сидеть, пить коньяк, внимать Сабанееву, его волшебной сказке про город Федулинск, куда скоро съедутся люди с размахом. Не иначе как мир потревожат большие перемены.
— У тебя диссертация по какой теме? — спросил Иоганн.
— Нету у меня диссертации, Ганя, — огорчил друга Пугачев. — И что-то не предвидится.
Сабанеев ненадолго сосредоточился, ковыряя вилкой в остатках консервов.
— Чего же ты мне не написал? — сказал Сабанеев. — Хотя да. У тебя не было адреса.
— Скажи, Ганя, — в свою очередь спросил Пугачев, — а тебе не надоела вся эта канитель?
— Какая?
— Да вот все это, что мы делаем. Наши мизерные хлопоты.
— Понятно, — Сабанеев еще в институте любил говорить «понятно», когда оказывался в тупике. — И давно у тебя меланхолия?
— Брось! Мы не дети. Меланхолия тут ни при чем. Скучно! Человека-то не переделаешь. А я пригляделся к людям, Ганя. Впечатление такое — многие только вчера из пещеры.
Сабанеев сказал твердо:
— Я завтра отправляюсь. А недельки через две на твой институт придет запрос. Если ты не приедешь, то будешь самая последняя сволочь, Федька Пугачев. Ты понял меня?
— Я-то тебя хорошо понял, а вот ты меня вряд ли.
— Мне некогда, — сказал Сабанеев, — вдаваться в твои грошовые переживания. Не хочу разочаровываться в старом товарище… Послушай, Федька, обещаю тебе, что в Федулинске ты мигом придешь в себя. И люди опять станут как боги.
Воротился с гулянья Алексей. Ворвался с шумом, что-то выкрикивая на ходу, но, натолкнувшись на гостя, с достоинством поздоровался и чинно прошествовал в комнату. Отец вызвал его оттуда:
— Это мой друг, Алеша. Я тебе про него рассказывал — дядя Иоганн. Помнишь? Самый великий ученый из всех великих.
— Самый великий — ты, папа! — убежденно поправил отца Алеша. — Я рад, что вы приехали к нам в гости, дядя Иоганн.
Иоганн Сабанеев разглядывал мальчика с откровенным восхищением.
— Ты тоже будешь ученым, Алеша?
— Скорее всего — нет. Я, наверное, буду врачом.
— Почему врачом?
— Это сложно, — сказал мальчик. — Так сразу не объяснишь.
Сабанеев не выдержал и взялся хохотать. Мальчик с укоризной взглянул на отца: ну, мол, и друг у тебя. Ненормальный, что ли?
— Все, — перебарывая смех, воскликнул Сабанеев. — Ты, малыш, далеко пойдешь и оставишь позади нас, стариков. Далеко пойдешь и далеко оставишь. И сейчас видно, что нам за тобой не угнаться. Ты не обижайся на мой глупый гогот. Это я от зависти.