Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 46)

— Вот те на! — сказала Наденька. — Сколько огня в пожилом человеке.

Она смеялась. Губы ее смеялись, но не глаза. Он не мог понять, что это. Почему она смеется?.. Ах, да. Она смеется, потому что он смешон. Смешон со своим поцелуем, со своими разглагольствованиями, со своей упадочнической жизнью. Смешон, как сто клоунов на арене цирка. Все, что раньше с ним происходило — год и десять лет назад, — было не так убийственно, как этот смех. Раньше он только приближался к финишу, а теперь достиг его. Наконец-то! Он поцеловал в порыве безрассудства милую, изумительную, умную девушку, и она испытала не испуг, не гнев, не неприязнь, не обиду, нет — он рассмешил ее до слез. Вон как рассмешил — до родимчика.

— Простите, — сказал он. — До свидания.

И пошел вихляющей походкой, сознавая и надеясь, что со спины он еще смешнее.

— Куда же вы? — окликнула Надя и побежала за ним.

Догнала. И увидела, что Пугачев плачет. Вернее, не плачет, а дергается, давится хрипом. Словно его ранили в спину, пока он уходил от нее, и сейчас он упадет в снег.

— Я не хотела вас обидеть! — сказала Надя. — Перестаньте! — крикнула она. — Да перестаньте вы дергаться, как преступник на электрическом стуле.

Она потянула его за рукав к заборчику.

— Послушайте, Федор Анатольевич, так невозможно. Нельзя так! Я смеялась от неожиданности. Федор, меня никто так не целовал, с наскоку. Да знаете ли вы, сколько мне лет, в конце-то концов? Мне семнадцать лет. Что вы себе вообразили? За кого меня принимаете? Я смеюсь, когда мне не по себе. Ну перестаньте, прошу вас! Повернитесь ко мне. Люди вон смотрят. Как не стыдно! Из-за вас у меня судорога в нежном теле.

— Уйди! — приказал Пугачев, глядя в высокое звездное небо.

— Никуда не уйду. Вот еще! Набросился, измял всю, как цветок, а теперь гонит. Знаешь, кто так поступает с девушками?

— Уйди, Надя!

— А ты не будешь больше плакать?

Он нагнулся, зачерпнул снегу и крепко растер лицо.

— Надя, давай расстанемся. Поздно уже. Меня сын ждет. До свидания.

— Когда?

— Что когда?

— Когда будет свидание?

— Может быть, ты спятила, Надя?

— Может быть, — в самом деле она не вполне давала себе отчет в том, что делает и говорит. Слова вырывались быстрее, чем она успевала уловить их смысл.

Они мирно распрощались на остановке, и Федор Анатольевич записал номер ее домашнего телефона. Обещал позвонить…

За вечерним чаем Надя несколько раз ответила отцу невпопад.

— Какая-то ты сегодня не такая, — внимательно вгляделся в дочку Павел Павлович. — Мать, ты не знаешь, что с ней? Какая-то она квелая.

— Ничего со мной, папа.

— Где же ты сегодня пропадала?

— В кино.

— И что видела?

— Не помню уже…

— Нет, мать, с ней определенно что-то случилось, с нашей студенткой. Смотри, из нее слова не вытянешь. Может, ты влюбилась, Надюшик? Ха-ха-ха!.. Влюбилась, что ли, я спрашиваю?

— Нет, папа.

Тут уж и Анастасия Ивановна забеспокоилась. У Наденьки был отсутствующий вид, и сахар в чай она забыла положить.

— Наденька, у тебя не температура, девочка?

— Да что вы ко мне пристали все! — вспылила Надя. — Делать вам больше нечего. Спать я хочу.

— Так ступай ложись, малыш, — ласково посоветовал Павел Павлович. Он сам еле боролся со сном, а еще ему предстояло править статью.

Надя медленно разделась и уложила себя в постель. В маленькую комнату из окна тянулся синий зимний отсвет, стены мерцали, отражая полумрак. «Сейчас я подумаю».

Но думать, собственно, было не о чем. О чем думать? О том, что она весь вечер вела себя недостойно и гнусно, смутила покой чужого ей человека? Что ж, этого теперь не поправить. Да и что особенного? Посидели в кафе, наговорили друг другу необязательных фраз, каких-то намеков — и разошлись. Ведь ерунда. Неужели Федор Анатольевич всерьез может помыслить о каких-то особенных отношениях с ней? Он — с ней? Бред собачий!

Надя улыбнулась и закрыла глаза. Сна не было. Вязкое болезненное томление наплывало на нее из углов комнаты. Она побыстрее зажгла ночник. Комната — та же, что и всегда: шкаф у стены, этажерка с книгами, на столике у окна грозится копьем фарфоровый рыцарь. Любимая кукла Анюта свесила со шкафа белокурую головку, на шее ожерелье из красных круглых стекляшек. Тепло в комнате, тихо, покойно. А сна нет. Совсем не хочется спать. И лежать не хочется. И вставать тоже. Ничего не хочется. Капельку хочется уткнуться в подушку и зареветь. Отчего это?

«Зачем он так бросился на меня и поцеловал? — подумала Надя. — Кто он такой, чтобы меня целовать?»

Надя прислушивалась к себе с напряженным любопытством и при этом ощущала, что совершает нечто не вполне дозволенное, про что лучше никому не знать. Таинственная, темная работа в ней происходила. «Вот еще, — сказала она своим тапочкам, и кукле Анюте, и рыцарю. — Вот еще чего не хватало! Прямо дурь какая на меня накатила. Дурь, и больше ничего».

В комнату постучал и протиснулся Павел Павлович.

— Не спишь, маленькая?

— Папочка, что самое главное в жизни?

— Самое главное, малыш, вовремя ложиться спать.

— А главнее этого ничего нет?

— Пожалуй, что нет.

— Папа, правда же, человек ничего не может знать про себя? А когда ему кажется, что знает, он скорее всего попадает пальцем в небо.

— Это правда, — сказал отец, — но не вся.

— А какая вся?

— Вся правда в том, что ты выросла и ищешь у меня не ответа, а сочувствия.

— Да, папа. И ты сочувствуешь мне?

— Все проходит, Надя. К сожалению. Но что бы ни случилось — береги себя.

— От кого, папа?

— Тебе виднее. От всего. От легких соблазнов и скорых решений.

— Это ты наставляешь меня на путь истинный?

— Я бы не хотел увидеть тебя несчастной.

— Нет причины для беспокойства, папа.

— Правда?

— Святой истинный крест!

Павел Павлович поправил у дочери одеяло, аккуратно подоткнул его, пожелал спокойной ночи и удалился. «Вряд ли будет у меня спокойная ночь», — засомневалась Надя и сию секунду уснула, будто упала в синюю прозрачную глубину. Она спала и видела легкие, радостные сны без очертаний и лиц…

5. НИКОГДА НЕ УЗНАЕШЬ, ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ

У Пугачева в феврале должен был быть отпуск по графику, но он его не взял, а получил компенсацию. Пообносились они с Алешей, и деньги были нужнее отдыха. «Да и какой там особый отдых могу я себе устроить, — прикидывал Федор Анатольевич, — когда жизнь моя и так сплошной отдых».

После знакомства с Надей Кораблевой — вполне вероятно, что это было простое совпадение, — стылая хмарь, так долго тяготившая Пугачева, начала быстро таять, и он все яростнее ощущал никчемность своего нынешнего существования. Колокольчик времени, прежде всегда подгонявший его и на огромный срок умолкнувший, вновь потихоньку начал позванивать у него над ухом. Долгими вечерами, когда Алеша уже мирно посапывал в своей кроватке, Федор Анатольевич в бездействии просиживал на кухне за столом — одинокий, трезвый, — прислушиваясь к каким-то новым своим ощущениям. Он был как безнадежный больной, у которого миновал кризис, но он настолько ослабел от затяжной болезни, что никак не решается поверить в возможность выздоровления. Мозг освобождался от пьяного мрачного отупения, и Пугачев заново впитывал аромат и разноцветье мира.

«А что, еще совсем не поздно, — думал он. — Мне тридцать четыре года. В этом возрасте можно начать с пустого места и многое, многое успеть».

С отвращением оглядывался он теперь на прожитые без смысла дни, наполненные винными испарениями, истериками, и не мог отыскать себе оправдания.

«Депрессия, — морщился он, щипая подбородок. — Не депрессия, а обыкновенное свинство. Опустил себя до уровня скота и рад. Это, брат, легче всего — опуститься и замереть».