Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 11)

— Хватит, Федор, хватит! — взмолился он, отступая к канатам. — Дай перед смертью отдышаться.

Они пошли в душ, разделись, стали под колкие, нежные струи, довольные друг другом, с любопытством друг на друга поглядывая.

— Хорошо ведь, а?! — покряхтывал Кривенчук. — Блаженство ведь, а?

— Еще какое.

— А ты хочешь себя этого лишить! Это ведь радость какая, Сережа, без обмана.

Большой ребенок резвился, расторопный, доверчивый, с отекшими жирком плечами, беззаботно резвился, не сознавая, что дни его и радости уже давно пересчитаны. Сергей отвернулся к стене, спиной к тренеру, чувствуя, как к вискам подступили слезы, дурные, нежданные, точно такие, как недавно на морозе, на свидании с Верой Андреевной. Он подумал, что нервы у него окончательно развинтились, жаль, по годам вроде рановато…

Студенты собирались на строительные работы в рязанские края. На целых полтора месяца. Брегет, Галина Кузина, Вовка Кащенко, маменькин сынок, Касьян Давыдов, их бессменный староста, Лена Козелькова, великая плутовка, Леня Файнберг, проныра с повышенной стипендией, Ваня Петров, человек с безупречной репутацией, командир их отряда, и еще человек десять в ожидании поезда расположились на своих вещмешках, курили, переговаривались, посмеивались. Настроение у всех было приподнятое, хотя и несколько расхристанное. Боровкову все казалось, что мать подглядывает за ним откуда-то из-за угла. Ему больших трудов стоило уговорить ее не приходить на вокзал. Он не хотел надолго от нее уезжать, а вот пришлось. В прошлом году после второго курса ему удалось сачкануть от летних работ благодаря предстоящим соревнованиям на первенство вузов. Нынче сам напросился в отряд.

На душе у него было туманно. Три месяца прошло с их встречи с Верой Андреевной, и за это время он ни разу ей не позвонил. Однажды в их квартире появилась тетя Марфа со злополучным свитером в руках. Когда она развязала тесемочки на пакете и свитер предстал во всей своей прелести, Боровков опешил. Что-то ему мертвое и больное почудилось в этой нарядной вещице. Марфа объяснила, что не знает, куда этот проклятый свитер деть, Вера Андреевна его забирать не хочет, говорит, что он принадлежит Боровкову. Сергей тут же это подтвердил. Екатерина Васильевна отдала Марфе сто рублей, и дело вроде уладилось. У Сергея появился отличный повод позвонить Вере Андреевне, но он им не воспользовался. Он возомнил, что сумеет перехитрить судьбу, преодолев недуг в одиночестве. С каждым днем слабея и презирая себя, он срывал зло на ком попало и нажил себе за эти дни много врагов. Даже Вика Брегет, терпеливый и прекраснодушный, готов был от него отвернуться, не вынеся постоянных упреков в двурушничестве и кретинизме. Кузина остерегалась подходить к нему ближе чем на сто метров. Она, правда, в глубине души предполагала, что именно ее божественная красота так сильно повлияла на психику и без того неуравновешенного Боровкова. Поначалу она пыталась ему помочь и намекала прозрачно на возможность доверительных отношений, но Боровков в один прекрасный день, обезумев от самомнения, сообщил ей, что неподалеку от метро есть уютная лужайка, где пасутся все окрестные коровы. Поводом для оскорбления послужил ее невинный вопрос: не хочет ли он побывать в консерватории на концерте знаменитого итальянского скрипача. Отсылая ее на лужайку, Боровков выглядел как ужаленный тарантулом житель пустыни, Кузина и обидеться на него по-настоящему не смогла.

Он страдал тяжело и упорно. Ночами подолгу лежал без сна, уставясь в потолок, и с изумлением различал на белой известке наскальные письмена, которые легко прочитывал. Там уверенной рукой было вытесано, что человек ничтожен и никогда ему не выбраться из сетей собственных инстинктов. Суждено ему кисельно трястись от мелких, примитивных страстишек, а мысль его, самая пронзительная и дотошная, вечно будет спотыкаться на простейших вопросах бытия. С рассветом красноречивые трещинки на потолке исчезали, и Боровков, пошатываясь от слабости, выходил на кухню завтракать. Он пил кофе и много ел. Мать он не обижал, почти не разговаривал с ней, но от его случайных взглядов она поеживалась, как от укусов.

Командир Ваня Петров, когда он пришел к нему записываться в отряд, не хотел его брать.

— Говорят, ты болен, — сказал Ваня, глядя в сторону площади Восстания. — А там нагрузки будут большие. Ты подумай, Боровков.

— Что ты дергаешься, как пес на цепи? — спросил его Боровков. — Тебя кто-нибудь науськал? Да, я болен, но освобождения у меня нет. Я болен той болезнью, от которой ты от рождения застрахован.

— Это какой же? — полюбопытствовал умный и справедливый командир.

— Размышлением о жизни.

— Вот видишь, Сергей, — обрадовался Петров. — Ты размышляешь о жизни и на этой почве, говорят, свихнулся, а там придется работать. Самым примитивным образом. Ты встань на мое место!

— Буду работать не хуже других, — буркнул Боровков. Когда-то на первом курсе они были дружны, потом разошлись из-за несходства характеров, но сейчас, взглянув в серое лицо Боровкова, командир вспомнил об этой прежней дружбе и кивнул утвердительно, хотя и выпятив презрительно нижнюю губу. Намек на то, что он застрахован от некоторых болезней, ранил его глубоко.

До поезда еще оставалось полчаса. Петров нарочно собрал их пораньше, тем самым унизив подозрением в безответственности. И этих последних свободных минут Боровков не выдержал, сломался. Он вдруг вскочил на ноги и медленно, будто в лунатическом сне, побрел к телефонной будке.

Набирал номер, и казалось ему, что не было трех месяцев, казалось, только вчера расстался он с раздраженной, презирающей его женщиной, прекрасной, как лунный свет.

Она долго не подходила, и трубка у него в руке налилась свинцом. Наконец: «Вас слушают!»

— Вера, это тебя подонок беспокоит, Сережка Боровков!

— А-а, здравствуй! — ровный голос без всяких оттенков.

— Хочу поблагодарить за свитер.

— Не стоит того.

Больше он не знал, что сказать. Унижение, которому он подвергал себя, он ощущал таким образом, точно под кожу ему запустили живых гусениц, и они там ползали и скреблись.

— Вера, я уезжаю на полтора месяца.

— Куда?

— К сожалению, не в Париж. Еду помогать народному хозяйству. Да ты не волнуйся, я не один еду. Нас тут много гавриков.

— Я не волнуюсь. Счастливого пути.

— У тебя все в порядке? Дети здоровы?

Она не сразу ответила, зато ответила бодро.

— Да, да, все в порядке. Извини, Сережа, я спешу.

— Я тоже спешу. Поезд отходит через несколько минут. Но если хочешь, я останусь.

— Нет уж, уезжай. Тебе полезно поработать.

Боровков тяжело вздохнул. Проклятье! Гусеницы под кожей шуршали и егозили, колючие твари.

— Вера, дорогая, — сказал он обреченно. — Ты ведь на меня не держишь зла?

— Не держу. Только не надо больше глупостей.

— Я тебя, Вера, об одном прошу. Береги себя. Не увлекайся художниками. Если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу. Художники народ ушлый, им ничего не стоит надругаться над женщиной.

— О, господи! — воскликнула она. — Это какое-то наваждение. Никакой человек не выдержит.

Она повесила трубку, а он в нее с недоумением подул. Он не успел спросить, действительно ли она верит в бога и будет ли ждать его возвращения.

Небо над Москвой, пока он ковылял к вокзалу, опустилось почти на самые крыши домов плотным серым покрывалом. Редкое явление природы его заинтересовало, он минуты две стоял задрав голову кверху, чувствуя, как в груди что-то влажно оттаивает, отпускает. Ее хрипловатый волшебный голос еще трепетал в ушах, нежно свербил, и он не хотел думать о завтрашнем дне.

Глава 2. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Они расчищали территорию, выравнивали и углубляли котлован под коровник, в общем, работы хватало, но вся она была скучноватая, на подхвате, на подчистке. Вдобавок с середины июня зачастили меленькие, невеселые дожди, земля поплыла, все начали простужаться, чихать и кашлять, и по очереди мерили температуру единственным градусником, который обнаружила Кузина в своем чемодане. Градусник с виду был нормальный, но показывал у всех одну и ту же температуру — 36,1. Некоторые, кто собирался летом немного подзаработать деньжат, впали в уныние и роптали. Командир Ваня Петров каждый день с утра уходил ругаться с директором совхоза и возвращался несолоно хлебавши, сам на себя непохожий, будто слегка пьяный. Поварихи Галя Кузина и Лена Козелькова изо дня в день варили на обед странное густое месиво, которое они почему-то называли гуляшом. Его с удовольствием поедал один неприхотливый Вика Брегет. Но про него было известно, что он и жареные гвозди переварит, если их подаст на стол Галя Кузина. Упадническое настроение грозило вылиться в анархию. Уже кое в ком начали просыпаться пещерные инстинкты. Вовка Кащенко, маменькин сынок, первый намекнул, что, мол, если такие дела, то к черту сухой закон, и два дня подряд подбивал Брегета пойти на танцы в деревню. Конечно, он сгоряча обратился не по адресу. Кащенко пришлось идти на танцы одному, вернулся он под утро, и товарищи имели удовольствие лицезреть его подозрительно распухшую физиономию и синяк под правым глазом. Кащенко из гордости наврал, что впотьмах споткнулся и упал на плетень. Но вскоре в расположение отряда явились двое деревенских парней и потребовали командира. Беседа между ними и Петровым была оживленная, и, уходя, они долго оглядывались и грозили кулаками. Командир за обедом держал тронную речь. Он красочно описал вчерашнее происшествие. Оказывается, Вовка Кащенко, потеряв совесть, пытался сбить с толку доярку Веру, у которой на днях должен был вернуться из армии жених. Несмотря на несколько вежливых предупреждений, он танцевал с ней весь вечер, а потом пошел провожать ее на дальний хутор. Возвращаясь, он как раз и наткнулся на плетень. Очумелое поведение Вовки Кащенко, сказал командир, бросило нехорошую тень на репутацию студентов столичного вуза. Петров потребовал объяснений у нарушителя спокойствия, но тот, надеясь, видимо, что многие ему тайно сочувствуют, не нашел ничего лучшего, как заявить, что доярка Вера сама подавала ему благоприятные знаки. И дерзко добавил, что любить ему никто запретить не может. Командир посуровел до предела и спросил, действительно ли он не понимает, о чем речь? Кащенко неуверенно ответил, что доярка Вера очень хороша собой и похожа на итальянскую актрису Клаудию Кардиналову. После этого Петров поставил на голосование вопрос об отчислении Вовки Кащенко из отряда. Бойцы молчали и отворачивались, никто его не поддержал, и он понял, что его авторитет повис на тоненькой ниточке. После обеда он снова пошел к директору требовать расширения фронта работ. Кащенко ходил героем, было видно, что ему теперь сам черт не брат. Он признался, что у них с Верой назначено на сегодня новое свидание, и он на него пойдет, даже если эти деревенские буйволы нароют вокруг деревни противотанковые рвы. Леня Файнберг поинтересовался, нет ли у Веры хорошенькой подруги. Кащенко сообщил, обрадованный, что девушек в деревне навалом, а ребят раз-два и обчелся. Лена Козелькова и Галка Кузина демонстративно ушли в лес, не желая присутствовать при оскорбительном разговоре. Это было последней каплей, переполнившей чашу исподволь нараставшего возбуждения. Суровые бойцы, подобно неразумным, оставшимся без присмотра ребятишкам, бросились приводить себя в порядок. Касьян Давыдов, бессменный староста, вдобавок человек женатый и угрюмый, пытался кого-то урезонить, бормотал невнятные предостережения, а потом вдруг пошел и сбрил себе бороду. К приходу комиссара (часа через три) моральное разложение в лагере достигло наивысшей точки. Шустрого Веньку Смагина уже послали гонцом в поселковый продмаг, вооружив его походным рюкзаком и тридцатью рублями. Разожгли костер и под две гитары наяривали удалые песни. Работать никто и не думал. Лена Козелькова, нарядившись цыганкой, отплясывала твист. Она не собиралась без бою отдавать мальчиков деревенским красавицам. Галя Кузина сидела на бревнышке рядом с Боровковым и с презрением наблюдала за всей этой суетой.