Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 10)

— Ладно, Сережа, — сказала она примирительно. — Я на тебя не сержусь, и ты очень мило меня развлекаешь. Но давай все же на этом поставим точку.

— Как точку?! — Боровков испытал такую боль, словно ему, как оленю, вонзили на бегу в бок железную стрелу. И эта боль пришла не от ее слов, а от ее настроения, сонного, безразличного, пожалуй, даже сочувственного к нему, нескладному хлопотуну.

— Да что же ты хочешь от меня, в самом деле?! — Вера Андреевна крутнулась на каблуках. — Объясни же, если можешь?

— А я разве не объяснил?

Он заплакал. Ему невыносимо было смотреть в ее насупленное лицо, на котором он легко прочитал свой приговор. А плакать было приятно, слезы сразу прихватывало морозцем, он их снимал пальцами со щек, как нагар со свечки.

— Пыль в глаза набилась, — сказал он.

— Ты типичный неуравновешенный псих, — определила Вера Андреевна. — Я даже не знаю, как с тобой быть. У меня есть знакомый психиатр. Может, тебе дать телефон?

— Не надо. Будет время, вместе сходим. Ты требуешь объяснений, когда человек потерял голову. Это садизм… Ты, наверное, живешь с этим знаменитым художником, и я подвернулся некстати. Что ж, художнику придется дать отставку.

— Ах, отставку! — Вера Андреевна широко, с облегчением размахнулась и влепила ему затрещину. И это она проделала на редкость изящно. Ему понравилось.

— Слава богу! Хоть какая-то живая реакция. Кажется, челюсть сломала. Как я теперь буду есть любимую овсяную кашку?

Она пошла прочь, а он за ней. Он то отставал, то брел рядом. Через некоторое время она буркнула себе под нос:

— Довел-таки, мальчишка! Теперь стыдно будет. Уйди с глаз, я тебя прошу!

Сергей приплясывал сбоку:

— А мне некуда идти. К тебе нельзя? Как раненый солдат, я имею право на отдых, на чашечку кофе?.. Мне без тебя невмоготу, Вера. Я это понял еще три дня назад. Это же противоестественно, что я в двадцать лет такой одинокий. Ты не сомневайся, твоих детей я усыновлю.

— Юродивый! Ну подожди, доиграешься… Отстань, тебе говорят. Мне противно, когда ты идешь рядом.

— Улица не купленная, — бубнил Сергей, прикидывая, сколько осталось до ее дома. — Я сам по себе гуляю. Это сейчас тебе противно, а когда узнаешь меня получше, тебе будет приятно. Мне три года осталось учиться. Потом я заработаю кучу денег. У меня серьезные намерения. Я не как другие, им бы лишь побаловаться. Да я и теперь могу зарабатывать, просто не было нужды. Мне завтра же дадут полставки на кафедре. Или вагоны пойду разгружать. Я очень физически крепкий паренек. Ты не бойся, голодать не придется. И потом, тебе же нужен посредник. Ты будешь из-за границы барахло привозить, а я здесь сплавлять. На тебя не должно падать подозрение. Поймают, всю вину возьму на себя.

Вера Андреевна, видимо, испытывала необычайный прилив энергии, потому что вторую пощечину она попыталась дать ему прямо на ходу, но оскользнулась неловко, оступилась, и он бережно поддержал ее за плечи.

— Осторожно, дорогая, тут лед.

— Последний раз тебе говорю, оставь меня!

— Где оставить?

Ее лицо пылало гневом и было похоже на разрисованную двумя-тремя мазками меловую маску. Она свернула к какому-то заборчику и тут, в затишке, остановилась.

— Дай сигарету!

Боровков поспешно достал пачку, зажег спичку. Когда она прикуривала, пальцы ее дрожали.

— Почему ты надо мной издеваешься, негодяй? Что я тебе сделала?

— Я не издеваюсь, — Боровков встал так, чтобы на нее не слишком дуло. — Я просто не знаю, как себя вести, чтобы ты приняла меня всерьез. Тебя, наверное, смущает разница в возрасте?

— Меня смущает, что ты, наверное, подонок!

— Я не подонок, — утешил ее Боровков. — Через несколько лет мое имя будет известно всей стране. Но ведь мы не можем столько ждать, верно?

Несколько крепких затяжек ее успокоили. Она поправила шапочку, отряхнула снег с шубки, попыталась улыбнуться.

— Уму непостижимо, какую комедию мы разыгрываем. И я-то, старая дура, тебе поддалась, подыгрываю. Сережа, вот что я тебе сейчас скажу, ты хорошенько запомни. И если сможешь — пойми. Я действительно старше тебя, и на забавы меня не тянет. А если потянет, я живой человек, то поверь, обойдусь без тебя. Дело тут не в годах. Я старше тебя не только по возрасту. Я уже любила и уже страдала. А в тебе жеребячий пыл проснулся, только и всего. Но я тебе не партнерша и не помощница. И вообще, ты скоро сам увидишь, что ведешь себя непорядочно. Мерзко!

— Нет, — возразил Боровков слабым голосом. — Не мерзко. Просто я уже сошел с ума, а ты еще цепляешься за здравый смысл. Но ты меня скоро догонишь.

— Все. Точка. Ты невменяемый, и я тебя боюсь. — Вера Андреевна отшвырнула сигарету и заспешила к своему дому.

Боровков ее не догонял, сдержанность была ему присуща. Он сообразил, что их любовное свидание исчерпало себя. Он поехал домой и еще три часа перед сном занимался и готовил чертежи к завтрашнему семинару.

После занятий Боровков пошел в спортзал, чтобы повидать Кривенчука. Тот поначалу обрадовался, потому что решил: блудный сын вернулся насовсем.

— Разомнешься, Сережа? — спросил тренер ненавязчиво.

— Да я ничего не взял с собой. Просто поздороваться зашел.

— Ну и хорошо, что зашел. Посиди, я сейчас. — Кривенчук побежал разнять двух юных драчунов на ринге, которые тренировку пытались превратить в смертельный поединок. Народу в этот час в зале было немного, несколько человек кувыркались на матах, одинокий тяжелоатлет бродил из угла в угол со штангой на плечах. У него было предельно сосредоточенное лицо, будто попутно он решал вопрос о смысле мироздания. С горечью Боровков отметил, что уже не ощущает успокоительного воздействия спортзала, баюкающего гипноза невинных физических упражнений. Вернулся Кривенчук и присел рядом на скамеечку.

— Как себя чувствуешь, Сережа?

— Ничего. Вроде выздоровел.

— Да ты, я думаю, и не болел. Перенервничал, перегрузился. Это с нашим братом бывает. Когда думаешь приступить к тренировкам?

— Не знаю, Федор Исмаилович.

— А ты не тяни. Потом трудно будет форму набирать. — Кривенчук посмотрел, как ученик прореагирует на его слова, тот молчал. — Думаешь, со мной не бывало? Думаешь, я в спорте не разочаровывался? Я тебе, Сережа, вот что скажу. В спорте полным-полно людей, у которых башка трухой набита. Дубы! В таком человеке что происходит? В нем лет в двенадцать как заведут пружину, как настроят его, так он и крутится по инерции, сколько сил хватит. Хватает обычно ненадолго, ты сам знаешь. Потом это жалкое зрелище. Годам к тридцати такого спортсмена, даже если он достиг успеха, можно выкидывать на помойку, как половую тряпку. Но он-то еще пыжится, еще мышцами играет. Больше ведь ничего не умеет.

— Хорошенькая перспектива, — улыбнулся Боровков.

— Таких, как мы, это не касается, Сережа. Нам спорт не страшен. Нам он — лучший друг. Я же тебе это самое и объясняю. Тебе бояться нечего. А с другой стороны, возможности свои надо использовать. Не у всякого такие возможности, как у тебя. Ты чемпионом будешь. Чем плохо иметь такую строку в биографии? А потом, как и я, в науку уйдешь со спокойной душой.

Сергей, улыбаясь, смотрел на любимого тренера и вдруг что-то беспомощное заметил в его глазах, какое-то неудовлетворение. Это так не вязалось с его характером и его властной, вкрадчивой повадкой.

— Чемпионом я не буду, — сказал Сергей устало, — а другом твоим, если хочешь, останусь. Я привык к тебе, и я тебя люблю. У тебя доброе сердце.

Кривенчук не удивился повороту разговора, спросил:

— Что-то случилось, Сережа? Обидел кто-нибудь?

— Женщину я встретил, с которой мне, видно, не совладать. В угол она меня загнала.

— Что ж, она особенная, что ли?

— Особенная или нет, а мне не по зубам.

— Тогда забудь.

— Не хочу. Забыть легко, встретить трудно. Я лучше попробую к ней подольститься.

Кривенчук обдумал его слова. Они ему не пришлись по душе. Он сам никогда ни к кому не подольщался, ни к женщинам, ни к мужчинам, так он о себе думал, и ему неловко было слышать от Сергея жалкие слова. Однако он знал, бабы, бывает, губят мужиков почище водки. На них управы нет. Странно только, что бы такое могло случиться с Сергеем Боровковым, к которому Кривенчук испытывал сложное чувство. Он его иногда словно побаивался. То есть не в прямом смысле побаивался, но частенько ловил себя на том, что как-то вроде стесняется при нем, например, говорить о своей диссертации. У него была отдаленная надежда, чем черт не шутит, подружить Сергея со своей дочерью, и вот сейчас, видать, надежда эта рухнула.

— Знаешь что, — сказал Кривенчук после паузы, — у тебя же мой размер? Иди переоденься, и поработаем немного. Это всегда помогает. Да и я разомну малость косточки.

Сергей послушался. Он с удовольствием сделал гимнастику, поболтался на перекладине, непривычно быстро вспотев. Потом они с Кривенчуком вышли на ринг. Секция бросила свои занятия и собралась поглазеть. А поглазеть было на что. Кривенчук действительно тряхнул стариной. Как в молодости, он поддался азарту. Его защита была безупречна, а нападение непредсказуемо. Минуты две он танцевал на ринге аки бес. Его молниеносный удар слева, о котором в былые времена ходили легенды, ежесекундно грозил Боровкову гибелью. И хотя оба они понимали, что это игра, и зрители понимали, что это не больше, чем игра, но все увлеклись, и раздались возбужденные возгласы одобрения, потому что было в этой игре нечто роковое, смутное. Возбуждение схватки, всегда находящее в сильных душах сочувственный отклик, вечный обман преследования, когда охотник настигает зверя, рискуя в ту же минуту стать жертвой, — все было в этом стремительном спектакле, зачаровывающем, как танец змей. Умелые оба были бойцы, лихие, да не очень выносливые. Не по годам взвинтил темп Кривенчук, вскоре тяжело запыхтел, движения его стали неуклюжими. Боровков все это увидел и, жалея наставника, притворился, что и сам еле стоит на ногах.