Анатолий Афанасьев – Искушение (страница 12)

— Стадо жеребцов! — сказала она, ни к кому в частности не обращаясь, но надеясь, что Боровков ей ответит. Ее поддержал Вика Брегет.

— Не по душе мне вся эта история, — заметил он уныло. — Как бы это не кончилось бедой. И во всем виноват сопляк Вовка Кащенко. Кто бы мог подумать, что он разовьет такую прыть.

Боровков нанизал на палочку сыроежку и обжаривал ее на огне.

— Сережа, а ты тоже пойдешь вечером на танцы? — безразлично спросила Кузина.

— Не знаю.

— Серега не пойдет, — сказал Брегет. — У Сереги много недостатков, это верно, но стадному чувству он не подвержен.

— Вообще-то надо бы сходить, — заметил Боровков глубокомысленно. — Отрываться от коллектива — самое гиблое дело. А там, глядишь, может, и мне чего-нибудь обломится.

— Что ты имеешь в виду?

— Деваху какую-нибудь облапошу.

Кузина фыркнула.

— Пошляк ты, Боровков, и больше ничего. Как это я раньше не поняла. Это же так естественно. Вагон амбиции, а внутри — пошлость и цинизм. Ничем ты не лучше Вовки. Его хоть можно понять, он на волю первый раз вырвался. Ему родители позже девяти вечера запрещают домой приходить. А ты почему такой?

Тут как раз вернулся Ваня Петров. Он сразу оценил ситуацию, но ничего не стал предпринимать. Устало опустился на корточки возле костра и обратился почему-то именно к Боровкову.

— Ну что, Сергей, доволен?

— Береги нервы, Ваня. Они тебе скоро понадобятся.

— Ты мне поможешь, Сергей?

— В чем?

— Надо немедленно прекратить этот шабаш.

Застенчиво улыбаясь, приблизился Касьян Давыдов. Без бороды он помолодел лет на пять и легкомысленно постреливал голубенькими глазками.

— Как дела, Иван? Что директор сказал?

Петров поднял на него тяжелый взгляд. Скривился, как от зубной боли.

— Смагина за водкой послали?

— Так завтра же воскресенье. Я думаю — ничего страшного, если ребята немного расслабятся.

— Ах, ничего страшного! — Петров потихоньку закипал. Это само по себе было опасно, потому что Петров был не из тех, кто быстро остывает, и в горячке он мог наломать дров побольше, чем невинный сердцем Вовка Кащенко. Давыдов знал это лучше других. Он предложил:

— Может, поговоришь с ребятами?

— Да уж не с тобой же. С тобой я поговорю в Москве.

Давыдов хотел что-то сказать, но не успел, ему помешало триумфальное появление Веньки Смагина. Гонец брел по дороге, подняв к небу торжествующие руки и распевая частушки. Глотка у него была луженая. Лагерь ответил ему приветственными возгласами. Командир Петров, не мешкая, ринулся ему навстречу. Он помог Вене снять с натруженной спины рюкзак, пожал ему руку и поблагодарил от имени отряда за расторопность. Потом Петров, волоча за собой рюкзак, соблазнительно позванивающий, удалился к себе в палатку. Оттуда он вышел с маленьким охотничьим топориком. Неподалеку от палатки уселся на бугорок, развязал рюкзак, достал бутылку водки, точным и ловким движением отбил у нее горлышко и вылил содержимое на землю. Всего в рюкзаке было шесть бутылок. Петров действовал не спеша и справился с ними за десять минут. С лица его не сходила счастливая улыбка. Было впечатление, что он занимается любимым и привычным делом. Бойцы столпились вокруг и глядели на него очарованные.

— А запах-то, запах какой! — восхищенно воскликнул кто-то.

Как представитель оппозиции выступил вперед Вовка Кащенко.

— А не много ли ты на себя берешь, Иван?! — спросил он дерзко как раз в тот момент, когда командир расправился с последней бутылкой. — Не зарвался ли ты, гад?! Ты ведь не на рабовладельческой плантации.

Петров встал и лениво, упруго повел плечами, по-прежнему улыбаясь. Он был атлетически сложен, семьдесят пять килограммов мышц и ни капельки сала. Вовка был намного жиже. Случись между ними драка, ему пришлось бы худо. От него бы мокрого места не осталось.

— Вот что, ребята, — миролюбиво сказал Петров, щуря глаза от солнца. — У меня хорошие новости. С понедельника беремся за аккордную работу. Будем строить кормохранилище. От нулевого цикла и до сдачи. Должны управиться за месяц, я поручился перед директором. По смете это несколько тысяч рублей. Это вам не территорию от мусора расчищать, а?! Работенка для мужчин, верно?

На него было приятно смотреть, он радовался, как ребенок, и зла на сердце не держал. Он своим сообщением выбил, конечно, у Кащенко почву из-под ног, да и не у него одного. Но Кащенко не сдался, видно, бес в него вселился или уж впрямь так хороша была доярка Вера.

— Ты какое право имел нашу водочку разливать?! — крикнул Кащенко. — Ты что ее на свои деньги купил?

Петров достал из кармана трешку и протянул Кащенко:

— Вот твои деньги, Володя. Кому я еще должен, пожалуйста, подходите.

Никто не подошел. Петров немного выждал, почесал грудь под рубахой, сказал неожиданно грозно:

— Хватит канители, парии! Кто не хочет работать — скатертью дорога. Ты, Кащенко, можешь уходить хоть сейчас… Парни! Вы что, с ума посходили? Устав отряда не я составлял, но он для всех нас закон. Я готов забыть сегодняшнее происшествие, но с понедельника никаких поблажек никому. Понятно?!

Не услышав ни от кого ответа, он чуть не строевым шагом ушел в палатку, откуда не появлялся до самого ужина. Вовка Кащенко до ночи колобродил, но никого взбунтовать ему уже не удалось. Прибился он и к Боровкову.

— Эх, Серега, — попенял он ему осевшим от долгого говорения голосом, — и ты тоже перед Петровым смалодушничал. А ведь он нам всем нанес оскорбление. Вы что, не понимаете?

— Остынь, Володя, — дружески посоветовал ему Боровков. — Ну куда тебе против Петрова. У него один кулак, как твоя башка.

— Что ты имеешь в виду?

— Пожалуй, Володя, ты ведешь себя опрометчиво.

— Почему это?

— Ты сам говоришь, у этой девушки в армии жених. Зачем же ты ее соблазняешь? Ты красивый, остроумный, интеллигентный, конечно, за тобой любая пойдет. А дальше что? Ты ведь на ней не женишься. Это вечная история Печорина и Бэлы. Но учти, сейчас другое время. Общественность тебя не поймет.

— Ты бы ее видел!

— Остерегись, Володя. У тебя большое будущее, но ты натура увлекающаяся. При твоей внешности это опасно вдвойне. Женщины губили и не таких, как мы с тобой.

— Я не пью, — Володе разговор с Боровковым, доверительный и искренний, очень нравился. Сочувствие, пусть не явное, пусть насмешливое, но сочувствие и понимание — вот что сейчас искала его душа. Все же что-то сдерживало его от последней откровенности, может быть, лихорадочный, какой-то неестественный блеск в глазах Боровкова. А ему так хотелось сказать, что у него еще не было никого, и доярка Вера первая женщина, которая его поцеловала. От ее поцелуя, быстрого, терпкого, на прощание, голова у Кащенко до сих пор кружилась.

— Сергей, а может, ты со мной сходишь в деревню? — попросил он. — Честно говоря, мне не хочется идти одному.

— Нет, не могу. Я боюсь Петрова.

— А я никого не боюсь!

Он и впрямь никого не боялся, душа его витала в облаках. Он ушел один, когда стемнело, а под утро вернулся, на удивление всем целый и невредимый.

Хороши были рассветы, в сиреневой испарине, прозрачные, тягучие, свежие, пахнущие мятным ветерком. Однажды Боровков проснулся до зари, уснуть больше не мог: мешало покашливание простуженного Брегета, — он прихватил штаны и рубашку и выполз из палатки. Поеживаясь от предутренней сырости, оделся и по узкой тропке спустился к реке. Над водой висел сизый туман, чистые струящиеся проплешины отливали чернильным глянцем. Он не мог понять, что его выгнало из палатки, из тепла в такую стылую рань, чей тревожный голос позвал.

Стоял съежившись, затягиваясь влажной сигаретой, и словно никак не мог окончательно проснуться. Черный силуэт леса с выбоинами полей раскорячился на близком горизонте, как первобытное чудовище. В мире было безмолвно, как в подземелье. Все тут было невдомек Боровкову, и он с усмешкой подумал, что если броситься с разбегу в это чернильно-туманное водяное марево и утонуть, то, может быть, это будет самый разумный его поступок. Он остро представил, как хлынет в легкие ледяной поток и как сладко прижмет к песчаной подводной тверди обеспамятевшее тело.

Он медленно побрел вдоль берега туда, где что-то тускло хлюпало под корягой. Речушка был небольшая, одно название, что река, но со всеми положенными реке причиндалами: омутами, закрутами и обрывистыми кое-где берегами. В этой реке испокон века водилась рыба, но никому, даже опытному деревенскому рыбаку-пенсионеру Кузьме не удавалось ее выловить. Вот его-то, деда Кузьму, Боровков и встретил, не пройдя и ста шагов. Старик согнулся над водой наподобие ветлы и зорко вглядывался в сумеречную тень. Боровков, полусонный, не сразу отличил его от окружающей природы, а когда тот ворохнулся и весело поздоровался, вздрогнул от удивления.

— Клюет? — спросил Боровков.

Кузьма на праздный вопрос не ответил, но, в свою очередь, поинтересовался:

— Слыхал, ваши ребята с нашими драку учинили? Правда ай нет?

— Вранье! — отрезал Боровков. Чудно ему было, что он встретил живого человека, и странен был разговор, но всего непонятнее была светлая черта, внезапно прорезавшая небо над лесом. На душе потеплело, небесный свет очаровал его.

— Дак это ничего, что подрались, — продолжил дед. — Смолоду кто из-за девок не дрался. Плохо, что ребята нынче злые стали. Сытые, а злые. Лежачих ажно пинают ногами, такого прежде не водилось. Тебя как зовут, парень?