Анатоль Бра – Легенда о Смерти (страница 40)

Он умолк, и посыльная очутилась одна среди могил. Мертвец исчез. Церковный колокол отбивал полночь. Бедная женщина почувствовала, что она совсем окоченела. Она поспешила в свою повозку и скоро подъехала к дому.

На следующее утро, когда Глаудиа Гофф пришла за своим грузом табака, она нашла Мари-Жоб в постели.

– Неужели вы заболели? – спросила Глаудиа с участием.

– Точнее сказать, иду к своему концу, – ответила Мари-Жоб Кергену. – Это из-за вас, но я достаточно пожила и ни о чем не жалею. Только сделайте одно – пришлите мне священника.

Она умерла в тот же день, помилуй ее Господи! И сразу после того, как ее положили в землю, пришлось хоронить и Можи: лошадь нашли уже совсем холодной, когда пришли за нею в ее стойло.

Это было в деревне Кераннью, в Турк’хе. Глава хозяйства, пенн-ти – penn-ti, женился поздно на совсем молоденькой женщине, она родила ему семерых детей, и вдруг он неожиданно умер. На его надгробной плите было написано, что ему в момент смерти было семьдесят лет. Вот почему, когда о нем заходила речь в доме, его называли не иначе как Старик – ар-потр-коз – ar-potr-coz.

При жизни был он человек веселый, как это водится в Корнуайе. Видно, и смерть его не опечалила. Должно быть, он сумел как-то приглянуться Господу, раз Господь был так милостив, что позволил ему пройти свое «чистилище» в родной деревне, в Кераннью.

Его никогда не видели, но всегда слышали, как он смеется где-нибудь в уголке. Не было такой шутки, какую бы он не разыграл. Шутки, правда, невинные, безобидные. Особенно он любил поддразнивать Терезу, молодую служанку, поступившую в дом сразу после его смерти, к которой он проникся симпатией, прежде всего потому, что у нее был такой же характер, как у него, – она хохотала с утра до вечера; а может быть, еще и потому, что она была очень добра и терпелива с детьми, с семью ребятишками, которых он оставил и из которых двое последних были совсем малышами.

Живым Старик очень любил сидр. Теперь он нес свое смертное наказание, храня яблоки, которые в Кераннью сваливали в кучу позади дома за соломенный плетень.

Знаете поговорку: «Mab е tad ео Cadio» («Меньшой – сын своего отца»)? Старик любил сидр – его «меньшие» обожали яблоки. Они все время кричали, хватая Терезу за юбки: «Тереза, достань нам яблочко!»

Тереза притворялась, что она их отталкивает, а сама прямо бежала к яблокам.

– Старик, – говорила она, смеясь, – позволь мне взять по яблочку для малышей.

Старик тоже смеялся и позволял. Для порядка он их отсчитывал:

– Одно! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь!

После седьмого он ставил точку. Но вы же понимаете: яблоки съедены и тут же требуются другие.

Тогда Тереза применяла такой способ. Она находила жердь, на конце которой была острая шпилька. И эту жердь она запускала в кучу яблок и накалывала и вытаскивала одно за другим… двадцать яблок! Старик изобретал тысячи всяких трюков, чтобы ей помешать, но все впустую, он сердился, а она знай себе веселилась.

– Я тебе это припомню, Тереза! – кричал он.

Иногда ему удавалось ухватить палку за конец.

– Эй, Старик, отпусти же, – просила Тереза, – это же для малышей.

И она тянула, тянула палку к себе за другой конец.

– Так! Так! Давай! – посмеивался Старик.

И он тянул палку с такой силой, что его дряблые и желтые щеки краснели и раздувались. Потом неожиданно он отпускал палку, и Тереза падала навзничь. А Старик и давай хохотать своим тоненьким, дрожащим голосом: «Хи! Хи! Хи!»

Шутник был Старик.

Часто случалось, Тереза не могла найти коров в поле, куда она их отводила утром, или свиней в загоне, где она их оставляла.

«Ага! Опять проделки Старика», – думала служанка.

Она притворялась, что ищет, забиралась куда-нибудь повыше, чтобы видеть подальше, потом спрыгивала вниз, бежала на поле или на дорогу, крича громким голосом, с нахмуренным видом:

– Да куда подевалась эта проклятая скотина?

Это всегда приносило успех. Внезапно из зарослей дрока или из какого-нибудь кустика на поле раздавался хохоток, похожий на блеяние козы. И появлялась голова Старика с сияющим от удовольствия лицом.

– Старик, помоги мне отыскать скотину, – говорила тогда Тереза.

Старик шутил, называл ее ветреницей, никчемушной и в конце концов приводил ее туда, где были коровы или свиньи. Ему не стоило труда их найти, потому что он сам их туда заводил.

Однажды в четверг в Кераннью, как и почти везде в бретонских деревнях накануне постных дней – пятницы и субботы, пекли блины. Сковороды были поставлены на всех очагах; одна из них – на кухне – была приготовлена для главной служанки; Тереза пекла на другой, в комнате, которая называется «задняя» (ar penn-traon), обычно она служит чуланом.

Главная служанка была постарше, чем Тереза, и более опытной. Она умела очень ловко разливать тесто на сковороде и переворачивать деревянной лопаткой уже зарумянившийся блин. Все удивлялись, что Старик, большой любитель блинов во времена, когда он мог их есть, не воспользовался своим правом сидеть рядом с ней. Даже и в этом деле он сохранял свою привязанность к Терезе. Правда, угощался он на свой манер, подшучивая над девушкой, над ее неловкостью:

– Так, еще один не вышел, красавица!.. Нет, вы посмотрите, у него дырок больше, чем на штанах нищего… А этот, сошьем его из лоскутков… А ты не умеешь штопать, как я вижу, так же как не умеешь делать новый… Так, сделай иначе… Ну вот, а теперь блин будет такой же плотный и негодный, как коровий навоз. – И Старик давай смеяться до корчей:

– Хи! Хи! Хи! Ха! Ха! Ха!

И Тереза, как всегда, сохраняя свое доброе настроение, смеялась тоже. В задней комнате веселились от души, и это было не так уж плохо для блинов, которые между тем пеклись по Божьей милости.

– Это на какое же время, – говорила Тереза, отвечая на шутку шуткой, – вас отпустили с того света?

– Я что, начинаю тебе надоедать?

– О, конечно! Вы слишком несерьезны для мертвого. По правде, для того, что вы пришли делать здесь, вы могли бы прекрасно остаться там.

– Ты рассуждаешь как глупышка, которая ничего не знает.

– Или как любопытная, которая хочет знать. Если бы вы были так добры, Старик, рассказать, почему вы вернулись так издалека и как долго это должно длиться.

Она говорила ласково, но не слишком серьезно.

И тогда Старик ответил наставительно:

– Чему должно быть, должно свершиться. Живой или мертвый, каждый должен исполнить свое предназначение.

И чтобы сменить тему, добавил со своей обычной жизнерадостностью:

– И раз уж тебе выпало печь блины, пеки их хорошо, пока живая, а то, боюсь, придется тебе каяться после смерти.

Были у Старика и другие развлечения.

Например, ему случалось проводить послеобеденное время, играя в шары. Как-то раз вечером один пийавер (pillawer – «игрок в шары») из Ла-Фейе, который ездил в турне по краю, попросил приюта в Кераннью.

Этот пийавер был наслышан о потр-козе.

Пийаверы – люди ловкие, но пребывают в заблуждении, думая, что они умнее, чем есть. И вот этот пийавер, набив табаком свою глиняную трубочку и разжигая ее огнем от очага, сказал Терезе, что он не прочь познакомиться со Стариком, о котором так много говорят.

– Да, пожалуйста, он как раз сейчас играет в шары наверху, на чердаке. Идите взгляните на него. Только я должна вас предупредить, что он не очень-то любит, когда его беспокоят.

– Не волнуйтесь за меня, – ответил пийавер с насмешливым видом, – мне приходилось иметь дело с людьми и похитрее, чем этот простак. Я хочу ему предложить партию в шары.

– Осторожнее! На вашем месте я вела бы себя потише.

Но пийавер уже поднимался по лестнице. Когда он спустился, это был какой-то мешок истерзанной плоти. Его выхаживали на ферме больше месяца.

Когда он был уже вне опасности, Тереза не удержалась, чтобы не подтрунить над ним.

– А что я вам говорила, дорогой мой бедняжка!.. Вот и ваше турне теперь пропало. Придется вам возвращаться домой с пустым кошельком и с помятой спиной. Вы уж не рассказывайте о вашем приключении парням из Ла-Фейе, они вас сочтут глупцом. Но мне-то хотя бы скажите, что там произошло.

Пийавер плачущим тоном стал ей рассказывать. Ах! Он будет помнить всегда этот урок! Он действительно предложил Старику сыграть вдвоем. «Прекрасно, – ответил Старик. – Я буду игроком, а ты шаром». И зажав в руке нашего пийавера, он начал его мять, словно простой шарик, и бросать из конца в конец комнаты. «Катись, пийавер!» К счастью, дверь чердака осталась полуоткрытой и пийавер сумел в нее проскользнуть. Его подобрали внизу, а дальше вам все известно.

На следующий год он снова появился в Кераннью, – этот дом славился своим гостеприимством. Естественно, он даже шепотом не произнес слово «потр-коз». На этот раз он только и просил, чтобы посидеть смирно на скамье перед очагом и покурить свою трубочку. Но не успел он присесть, как его что-то толкнуло в огонь: он едва не сгорел. Он поднялся, подошел к столу и сел возле него. Но тут же невидимые руки ущипнули его до крови за ляжку и градом посыпавшиеся пощечины исполосовали его щеки. Пришлось ему поспешно уехать. С тех пор он не осмеливался даже проезжать через земли этой фермы. Старик долго еще смеялся над этим приключением.

Настоящий насмешник был этот Старик.

Когда наступала ночь и все молитвы были прочитаны, я вас уверяю – в усадьбе Кераннью все спешили побыстрее зарыться в постель. Потому что тот, кто укладывался последним, получал сзади такой шлепок, что после этого он мог спать только на животе. Ужасный Старик отпечатывал вам на коже всю ладонь и все свои пять пальцев. А отпечатанное место болело потом еще целую неделю.