Анатоль Бра – Легенда о Смерти (страница 41)

Тем временем Тереза, которая стала красивой и крепкой девушкой, покинула ферму, чтобы выйти замуж. Дети выросли и теперь могли обходиться без ее заботы, и вдова Кераннью не сочла нужным искать кого-нибудь на ее место. Главная служанка, которой немного повысили жалованье, взяла на себя ее обязанности. Потр-коз ее не любил. Она была gringouse – «несговорчивая». Вечно ворчала, жаловалась, брюзжала. В общем, совсем другая песня. Или, вернее, Тереза ушла и вообще никакой песни больше не было. Прощай, славное время! Старик сделался от этого очень угрюмым и хмурым. Все видели, что он только и искал случая, чтобы устроить какой-нибудь подвох старшей – а теперь единственной – служанке. Она сама ему все время давала повод.

Старик, как я уже рассказывала, всегда с большим удовольствием смотрел, как пекут блины. Когда их пекли в разных местах дома, он приходил именно на кухню и садился возле служанки – назовем ее, если хотите, Мона. Первый раз она его просто плохо приняла. На второй дала ему твердо понять, что не потерпит больше его присутствия. Но Старик был не из тех, кого можно смутить. В третий четверг он по-прежнему был на своем посту. На этот раз Мона разъярилась.

Она принялась бурчать:

– Надоел мне этот Старик. Сидит и смотрит на меня все время исподтишка. Ну да я ему отобью охоту к блинам!

И когда она переворачивала блин, она быстро подхватила его на лопатку и влепила горячий блин прямо в лицо Старику.

Бедняга взвыл от боли. Он прыгал, бегал по дому, словно ошпаренная кошка, потом скользнул в дверь и исчез в полях.

Служанка поздравляла себя с тем, что навсегда избавилась от этого непоседливого гостя.

Сказать правду, этим вечером все могли лечь спать спокойно. Никто не получил шлепка по заду. Мона ликовала, вытянувшись под одеялом, и заснула абсолютно счастливой. Вдруг ей почудилось во сне, что ее простыни стали твердыми, как доски, и что, лежа между верхней и нижней, она зажата, словно пшеничное зерно между жерновами. Она открыла глаза. Каково же было ее изумление, когда она поняла, что стоит и ее тело вот-вот будет раздавлено между кроватью и соседним шкафом! Она стала кричать и звать на помощь.

Все повскакали с постелей и сбежались к ней. Когда ее освободили, тело у нее было – сплошной ушиб, всю остальную жизнь она хромала.

Хозяйка Кераннью, вдова Старика, сказала ей, когда ее ужас несколько утих:

– Запомните это, Мона. Нельзя пренебрегать мертвыми.

Вдова эта – ее звали Катрин – была маленькой женщиной, очень нежной и очень скромной. Здоровье ее пошатнулось после того, как одного за другим она родила семерых детей. Вокруг все удивлялись, почему она не вышла еще раз замуж. Ей было не по силам вести самой такое большое хозяйство, каким была ферма Кераннью.

Некоторые считали, что Господь Бог жалел ее, и этим объясняли возвращение Старика на ферму после смерти. Отчасти это так и было, но главная причина крылась в другом. Это стало известно потом.

Однажды утром Катрин отправилась к священнику в Турк’х. Экономка ректора, carabassenn – карабассен, увидела, что Катрин бледна и лицо ее более болезненно, чем обычно.

– Я хотела бы поговорить с господином Денесом, – прошептала бедная женщина, опускаясь на стул.

Господин Денес – это был ректор, добрый священник. Он предложил вдове Кераннью пройти в столовую и плотно закрыл дверь. Он предчувствовал, что она пришла сделать ему какое-то важное признание.

Как только вдова осталась с ним наедине, она разразилась слезами.

Ректор дал ей выплакаться, а потом ласково сказал:

– Расскажите же о вашем горе, Катик, вам станет легче, уверяю вас.

– Я никогда не посмею, господин Денес. Это невероятно, сверхъестественно!

В конце концов она осмелела. Она призналась, краснея от стыда, вот в чем: она почувствовала, что беременна. Но она могла поклясться всеми святыми, что ни один живой мужчина не был в ее постели с тех пор, как умер Старик. Но несколько раз она видела, как сам Старик ложится рядом с ней. Она хотела воспротивиться, но повиновалась ему из страха. Он говорил, что Бог это велел, что он вернулся только для этого, потому что он не рассчитался по детям.

– Надо полагать, что это так и есть, – произнес ректор, когда она все рассказала. – Ступайте с миром, дочь моя. Вам остается только исполнить свой долг.

– Но, господин ректор, как же мне быть спокойной? Злые языки завертятся, как мельничные колеса. Я пропащая женщина, никто и не поверит, кто это…

На самом деле, как только ее беременность стала заметной, со всех сторон поползли кривотолки. Ее обвиняли, что она сошлась с возчиком (каким-то проезжим). Ее позорили, ее поносили.

Устав от вражды, она снова пришла к священнику.

– Господин ректор, дайте мне последнее отпущение грехов. Я больше не могу. Я решилась умереть.

– Подожди до воскресенья, Катик, и приходи к обедне.

Она имела мужество прийти и сесть на свое место, несмотря на злобные взгляды и презрительное шушуканье за ее спиной.

После Евангелия ректор поднялся на кафедру, чтобы сказать проповедь.

– Прихожане, – сказал он, – кто осуждает в этом мире, тот будет осужден в ином. Здесь есть женщина, жизнь которой стала ее чистилищем на этом свете из-за ваших злых наветов. Но я говорю вам – берегитесь! Или вы будете осуждены за свое злословие. Вы и вправду вцепились в нее, как разъяренные собаки в юбку честной женщины… Катик Кераннью, поднимите голову! Не вам ее держать опущенной, а тем, кто плохо говорит о вас.

Начиная с этого дня вдову оставили в покое. Она разродилась слабеньким ребенком, который был такой же, как другие дети, за исключением одной детали: у него были пустые глазницы.

Зато он был необыкновенно умен. Понесли его крестить. Когда вернулись с ним на ферму, он заговорил, как взрослый, и рассказал матери, сколько стаканов и какие ликеры выпили в сельской таверне люди, которые были на крещении. Услышав это, все присутствующие оторопели. Они поняли, что у ректора были основания говорить так, как он говорил. И с этой минуты только и толков было в округе, что о новорожденном из Кераннью.

Вечером того дня, когда он родился, люди увидели, как пришел Старик, который не появлялся на ферме после того случая с блином. Не то чтобы он ушел. Его видели не раз в окрестностях, в заброшенных местах. Иногда показывалась голова за окном. Но он больше не переступил порога.

Тем вечером он занял свое место у очага, с той стороны, где была колыбель, возле кровати матери. Там он проводил дни и ночи. Когда ребенок плакал, он торопился к нему, чтобы его укачать, – этого он никогда не делал, когда был жив. Поэтому его движения были немного резкими. Иногда он нажимал на край колыбели, словно на рукоять плуга. И тогда ребенок его приговаривал:

– Потише, потише, потр-коз!

Ребенок прожил семь месяцев. Он прекрасно говорил и, казалось, все видел, несмотря на пустые глазницы.

Однажды утром его нашли мертвым на кушетке. Старик проводил его до кладбища и с этого времени больше не давал о себе знать. Говорят, что он ждал, когда ребенок отведет его за руку в рай.

Это было в Керибо, в Пенвенане, в двухэтажном доме. Я со своей женой и детьми занимал нижний этаж. А на верхнем этаже жил старик, по профессии прядильщик пакли.

Старик этот скоро умер.

Тогда я был тем же, что и сегодня, – бедным сельским портным, исключая лишь то, что в те времена я был молод, энергичен и в работе у меня никогда не было недостатка. Наоборот, чаще бывало, что я даже не знал, за что взяться в первую очередь. Приходилось проводить за шитьем бо́льшую часть ночи. Жена моя, вязальщица, составляла мне компанию. Укладывали детей мы рано и занимались, каждый в своем углу, своим делом.

Однажды поздним вечером, когда мы так вот бодрствовали в тишине, моя жена Соэз вдруг мне говорит:

– Ты слышишь?

И она показала пальцем на потолок над нашими головами.

Я прислушался.

Можно было подумать, что старый прядильщик воскрес и снова стал вертеть свою прялку, там, наверху, в комнате. Время от времени шум затихал, как будто, заполнив одно веретено, прядильщик прерывался, чтобы приготовить другое. Потом жужжание возобновлялось.

– Шарло, – умоляюще попросила жена, она была вся бледная: – Пойдем спать. Мне всегда говорили, что нехорошо работать после полуночи в субботу.

Мы легли, но не могли сомкнуть глаз: нам мешали заснуть страх и жужжание прялки; оно умолкло только с приближением утра.

На следующий вечер – это было в воскресенье – о работе не могло быть и речи. Мы улеглись в постель почти сразу за детьми, и в эту ночь ничто не потревожило наш сон.

Но ночью в понедельник, во вторник и все другие ночи недели, вплоть до субботы и включая ее, в наших ушах стояло постоянное монотонное жужжание. Это становилось невыносимым.

В субботу вечером, укладываясь спать, я сказал жене:

– Надо покончить с этим. Завтра я поднимусь. Хочу все выяснить.

Я провел послеобеденное время, выпивая понемногу то в одном кабачке, то в другом, с одной целью – приободриться, так что когда я вернулся домой, то был слегка в подпитии.

Мой ужин ждал меня на очаге. Я очень быстро его съел и крикнул:

– Соэз Шаттон, зажги шандал, чтобы я пошел узнать, что нужно старому торговцу паклей!

– Ни за что на свете, Шарло! Ты этого не сделаешь! С нами случится беда!

Я становлюсь упрямым, когда не пропускаю мимо носа полные стаканы. Я сам зажег свечу, и вот я уже на лестнице… Я не поднялся и на шесть ступенек, как остановился, словно пригвожденный. Сверху дул ужасный ветер, ледяной ветер, который чуть не сбросил меня вниз.