Анатоль Бра – Легенда о Смерти (страница 42)
Вся моя выпивка разом испарилась, а вместе с нею и моя смелость.
Я спустился вниз.
– Это тебе послужит уроком, – сказала мне жена.
Хотите – верьте, хотите – нет, но целый год мы безропотно слушали над собою жужжание веретена, и год закончился, но наше терпение мертвецу не наскучило. Впрочем, мы уже привыкли к этой пытке. Жужжание почти не беспокоило нас. И даже если оно иногда запаздывало, мы начинали тревожиться, нам чего-то не хватало.
Я часто говорил Соэз:
– Лишь бы старый прядильщик не будил детей, это все, что нужно.
Но через год дети подросли. Как-то поздно вечером один из наших вдруг резко выпрямился на кровати:
– Мама, кто же это прядет?
Жена бросилась к нему и снова уложила в постель:
– Никто не прядет. Спи.
И я крикнул от стола, где обычно работал:
– Это барашки шумят в хлеву.
Ребенок в конце концов заснул.
И все-таки это не могло больше так продолжаться.
Я отправился к сыну нашего прядильщика пакли, который был фермером в соседнем приходе, в Плугьеле.
– Вот что, – сказал я ему, – странные вещи происходят у нас. Твой отец
– Я должен посмотреть на это, – ответил мне он.
И он пошел со мною и услышал то, что слышали мы.
Он был добрый христианин. Ранним утром он пошел к настоятелю Пенвенана и заказал за шесть франков молебен за своего отца. С этого времени мы зажили спокойно. И даже мне случалось работать в субботу вечером за полночь.
Я слышал это от моего деда с отцовской стороны, он был лоцманом на острове, как и все Питоны, из поколения в поколение.
Один испанский корабль – или бразильский, не знаю точно – пошел ко дну на рифах Сейна, и из всех, кто был на борту – экипаж и пассажиры, – не спасся ни один человек, несмотря на все попытки помочь им. В течение следующих дней море было покрыто трупами и вещами и обломками корабля. Первых похоронили по-христиански, вторые – их уж никто не мог потребовать – собрали и разделили между собою. Мой дед, как и другие, взял свою долю вещей. Среди них было зеркало, очень толстого стекла, в красивой раме резного дуба. Зеркало местами немного помутнело после пребывания в воде, но других изъянов у него не было. И когда дед его немного почистил и повесил в главной комнате своего дома, оно вызывало восхищение у всех, кто его видел: в то время зеркала были редкостью в наших краях.
Зала, где повесили зеркало, была комнатой парадной, она предназначалась для приезжих гостей, важных людей, оптовых торговцев морскими продуктами или омарами, с которыми мой дед был в деловых отношениях и которые раз или два в год наносили ему визит.
В обычные дни зала стояла закрытой. Никто туда не входил, кроме бабушки: она вытирала пыль или мыла пол, и, естественно, славная старушка не упускала возможности посмотреться в красивое зеркало, проходясь заодно по нему тряпкой.
И вот пять или шесть месяцев спустя после кораблекрушения, о котором шла речь, крестница моего деда, жившая в Одиерне, сообщила письмом, что собирается приехать на пардон святого Геноле – это праздник острова. Она была настоящая барышня, как все городские девицы, и было решено устроить ее ночевать в зале, чтобы оказать ей честь.
Итак, в день приезда моя бабушка проводила ее на второй этаж, в отведенную ей залу, и не преминула, как вы понимаете, сказать ей с порога:
– Посмотрите, Мари Дрогон, какое у нас красивое зеркало!
Но почти тут же она воскликнула изменившимся голосом:
– Ой, да что же это такое?
Стекло, которое она так тщательно протерла накануне, затянулось туманом, и сверху вниз по нему текли капли воды, похожие на слезы.
– О, да это ничего, – сказала девушка, – немного влаги, наверное.
Бабушка не стала спорить, но она была встревожена, и вечером, когда она была уже в постели, наедине с мужем, она сказала ему:
– Ты знаешь, Питон, с зеркалом явно что-то не так. Сегодня мы застали его плачущим.
Старик посмеялся над ней:
– Ну конечно! А ты, дожив до своих лет, разве не знаешь, что зеркало иногда запотевает?
– Запотевает!.. Запотевает!.. Но не в разгар лета и не в самом сухом месте дома!
– Та, та, та!.. Глупости!.. Не мешай мне спать.
Прошла ночь. Когда утром бабушка встала, чтобы приготовить кофе, она услышала наверху шаги крестницы, которую, видимо, разбудили колокола пардона и которая, должно быть, наряжалась, чтобы в лучшем виде появиться среди женщин острова. Потом звук шагов прекратился и вдруг раздался громкий крик.
– Господи Иисусе! Что такое? – спрашивала бабушка, спеша подняться по лестнице.
Она толкнула дверь комнаты: Мари Дрогон, едва не лишившись чувств, показывала пальцем на зеркало. И теперь настала очередь старушки отступить в ужасе: в зеркале проступало женское лицо – не ее лицо и не крестницы, а совсем незнакомое. Это было, рассказывала она потом, бледное лицо, с белыми глазами, без зрачков, и с длинными мокрыми волосами, с которых стекали капли.
Бабушка с трудом позвала мужа.
Он прибежал полуодетый. Но тем временем видение растворилось.
– Это зеркало не должно больше и минуты оставаться в моем доме, – заявила бабушка.
И дед был вынужден тотчас же вернуть морю то, что оно ему принесло.
Глава XVIII
Привидения в приключенческом романе
Жан Карре был бедным сиротой, оставшимся без отца и матери в возрасте трех или четырех лет. Но была у него крестная, богатая и незамужняя. Она взяла своего крестника к себе и воспитала его в доме как своего ребенка. Когда он достиг возраста учения, она поместила его в коллеж. Жан Карре мог бы, как и всякий другой, стать священником или нотариусом. Но он рожден был искателем приключений. В девятнадцать лет, приехав на каникулы, он сказал своей крестной:
– Если вы любите меня, не отправляйте меня больше в коллеж.
– Ты что же, почувствовал отвращение к книгам?
– Я не испытываю отвращения к книгам, крестная. Но мне не нравится все время сидеть в комнате, где я скучаю.
– И какой же профессией ты рассчитываешь овладеть, дитя мое?
– Я хотел стать моряком.
– Хорошо, Жан Карре, – сказала крестная, – я предпочла бы, чтобы ты оставался подле меня. Но я обещала не мешать твоему призванию. Ты хочешь быть моряком – будь моряком. А я построю крепкий корабль, так как я не могу допустить, чтобы мой крестник был простым матросом. Я хочу, чтобы ты сразу стал капитаном. Ты сам наберешь себе экипаж.
Хотя Жан Карре недолго учился в коллеже, он, однако, обладал достаточными познаниями, чтобы его взяли капитаном. Он получил свой диплом, пока строился корабль.
В день спуска корабля на воду Жан Карре сказал той, которая всегда была так добра к нему:
– Вы моя крестная. Будьте же крестной и моему судну.
И на корме корабля написали имя «Барбаика» – так звали эту замечательную женщину.
Я не скажу вам, была ли это шхуна или трехмачтовый бриг. Одно только точно: корабль делал честь верфи, откуда он сошел со стапелей. И еще он мог гордиться тем, что в лице Жана Карре имел капитана, какого встретишь редко.
И вот все паруса развернуты по ветру – и «Барбаика» в открытом море. Дай ей Бог счастливого плавания!
Жан Карре решил совершить двухлетнее плавание в Средиземном море. В первые шестнадцать месяцев все было чудесно. Хорошая погода, прекрасное море, попутный ветер.
– Все это прекрасно, – сказал однажды молодой капитан своему экипажу. – Но мы должны поспешить, чтобы снова увидеть родину. Мы берем курс на Нижнюю Бретань.
Сказано – сделано.
Уже бретонская земля вырастала на горизонте на их глазах.
– На колени! – скомандовал Жан Карре. – Возблагодарим Бога за то, что благословил наше путешествие.
Но с реи большой мачты ему ответил голос матроса:
– Самое трудное еще впереди, капитан. Я вижу, на нас идет корабль, не предвещающий ничего хорошего.
Жан Карре навел подзорную трубу в указанном направлении.