Анатоль Бра – Легенда о Смерти (страница 39)
– Эй, Можи?! – прикрикнула она.
Можи прянула мохнатыми ушами, но не сдвинулась с места. Мари-Жоб тронула лошадь кнутом. Она даже не шевельнулась. Тогда Мари-Жоб ударила ее кнутовищем. Можи выгнула шею под ударами, но осталась неподвижна. Было видно, как раздувались ее бока, словно кузнечные меха, и белый пар вырывался из ноздрей в морозную тьму; была уже глубокая ночь, и яркие голубые звезды сияли на небосводе.
«Вот еще новости», – подумала Мари-Жоб Кергену.
Уже скоро семнадцать лет, как они жили, по ее словам, одной семьей с Можи, и та всегда была образцовой лошадью, которая хотела только того, чего хотела хозяйка… Что же это такое вдруг на нее нашло, да еще когда она должна была так же спешить в теплое стойло, как хозяйка – в теплую постель. Чтобы узнать это, Мари-Жоб даже решилась, правда ворча, слезть со своей скамьи. Она ожидала обнаружить какую-то преграду, может быть, пьяницу, который разлегся поперек дороги. Но напрасно она высматривала, выискивая какую-нибудь тень перед собой (они были в том месте, где дорога спускается к Троверну, чтобы затем выйти к песчаному берегу), она не увидела ничего необычного. Дорога бежала между склонами, и ничего, кроме теней, которые отбрасывали на нее дубы с обломанными сучьями, на ней не было.
– Ну же, Можи! – говорила старуха, подбадривая лошадь, взяв ее под уздцы. Но лошадь громко всхрапнула, затрясла головой и уперлась передними ногами, отказываясь сделать хоть один шаг. Тогда Мари-Жоб поняла, что это должно было быть что-то сверхъестественное.
Я уже вам говорила, что она была немного колдуньей. Другая бы на ее месте испугалась. Но она знала жесты, которые нужно было делать, и слова, которые нужно было произносить в определенных обстоятельствах.
Она нарисовала крест на дороге своим кнутом, говоря:
– Этим крестом, что я начертала моим кормильцем, я приказываю вещи или живому существу, присутствующему здесь, но невидимому, объявить – он здесь от Бога или от дьявола.
Как только она это договорила, со дна канавы раздался голос:
– Вашу лошадь не пропускает то, что я несу.
Она смело шагнула к месту, откуда шел голос, накинув свой кнут на шею. И увидела очень старого маленького человечка, сидевшего на корточках в траве, словно изнемогшего от усталости. У него был такой измученный, такой печальный, такой несчастный вид, что она почувствовала к нему жалость.
– Вы что, старина, надумали оставаться здесь в такую ночь, рискуя погибнуть?
– Я жду, – ответил он, – добрую душу, которая мне помогла бы встать.
– Кто бы вы ни были, тело или дух, христианин или язычник, никто не скажет, что Мари-Жоб Кергену вам не помогла, – прошептала замечательная женщина, наклоняясь к несчастному.
С ее помощью он сумел подняться на ноги, но спина его оставалась согнутой, словно под невидимой тяжестью.
Мари-Жоб спросила его:
– А где то, что вы несете и что так пугает животных?
Старичок ответил жалобным голосом:
– Ваши глаза не могут это видеть, но ноздри вашей лошади его чуют. Животные часто знают больше, чем люди. Ваша лошадь не пойдет дальше, пока она не учует, что меня больше нет на дороге, ни впереди ее, ни сзади.
– Но не хотите же вы, чтобы я оставалась здесь вечно? Мне нужно вернуться на Иль-Гранд. Раз уж я оказала услугу вам, дайте мне совет: что я должна сделать еще?
– Я не имею права ни о чем просить: это вы должны предлагать.
Наверное, первый раз в своей жизни посыльная Мари-Жоб Кергену на мгновение растерялась.
– «Ни спереди, ни сзади на дороге…» – размышляла она. И вдруг воскликнула: – В моей повозке, вот где вы не будете больше на дороге. Залезайте!
– Бог вас благословит! – сказал старый человечек. – Вы разгадали.
И он поплелся, сгорбившись, к повозке и втиснулся туда с невероятным трудом, хотя Мари-Жоб вталкивала его обеими руками. Когда он упал на единственное сиденье, показалось, что ось прогнулась, и послышался глухой удар, словно доски стукнулись друг о друга. Добрая женщина устроилась как могла рядом с этим странным спутником, и Можи тотчас же пустилась рысью по дороге с таким рвением, к какому никогда и привычки-то не имела, даже когда начинала чуять запах своей конюшни.
– Так вы тоже путь держите на Иль-Гранд? – поинтересовалась Мари-Жоб через несколько минут, больше для того, чтобы прервать молчание.
– Да, – коротко ответил старик, казалось, не слишком расположенный к беседе; он сидел, по-прежнему сгорбившись под тяжестью той самой невидимой таинственной ноши.
– Что-то я не помню, что я вас там встречала.
– О, вы были слишком молоды, когда я уехал оттуда.
– А вы, кажется, едете издалека?
– Очень издалека.
Мари не осмелилась больше его расспрашивать. К тому же они въехали на песчаное дно пролива, где требовалось особое ее внимание: едва заметная здесь тропа, заменявшая дорогу, была опасна глубокими рытвинами, заполненными тиной, и каменными обломками. И тут посыльная почувствовала, что колеса повозки вязнут в песке гораздо больше, чем обычно.
– Черт возьми, – пробормотала она сквозь зубы, – мы, должно быть, страшно перегружены!..
И это при том, что она взяла в городе мало покупок, а такой тщедушный старик весил не больше мальчугана, значит, надо было думать, все это из-за того груза, который, по его словам, он нес на себе. Но об этом славная женщина не могла размышлять, да и Можи, наверное, тоже: несмотря на свое старание, она начинала выбиваться из сил и спотыкалась на каждом шагу; когда они наконец выбрались на твердую землю Энес-Вёра, у нее не было ни одного сухого волоска.
Здесь, вы знаете, развилка двух дорог: одна поворачивает налево, к приходской церкви, другая – в поселок, где было обиталище Мари-Жоб Кергену. Она воспользовалась тем, что Можи приостановилась здесь, чтобы отдышаться, и сказала своему молчаливому спутнику, с которым она спешила расстаться:
– Ну вот мы и на острове, старина. Господь проведет вас по вашей дороге.
– Ладно, – простонал старичок. И он попытался подняться, но тут же упал на сиденье, со всем своим грузом, вернее, с грузом неизвестной вещи. И снова прогнулась ось, и снова раздался треск сдвинувшихся досок. – Не могу, – простонал он с такой болью, что у Мари-Жоб внутри все дрогнуло.
– Ладно, – сказала она, – хоть мне и непонятны ваши действия, и как бы я ни спешила возвратиться домой, есть еще кое-что, из-за чего я постараюсь быть вам полезной. Говорите!
– Тогда, – ответил он, – довезите меня до кладбища Сен-Совер.
На кладбище! В такой час!.. Мари-Жоб уже была готова ответить, что при всем своем желании она не может сделать это для него, но Можи не оставила ей времени на это. Как будто поняв слова бедного старичка, она двинулась налево, по дороге к Сен-Совер. Мари-Жоб не знала, что и думать. Когда они подъехали к ограде приходского участка, оказалось, что решетка, против обыкновения, была открыта. Странный пилигрим удовлетворенно вскрикнул.
– Видите, меня ждут, – сказал он, – правду сказать, не слишком давно.
И, обнаружив силу, которую в нем нельзя было заподозрить, он почти легко спрыгнул на землю.
– Ну что ж, тем лучше, – сказала Мари-Жоб, готовая уехать. Но на этом ее приключение не закончилось. Едва она добавила, как полагается, «до свиданья, до следующей встречи», как старичок поспешил ответить:
– О нет, пожалуйста!.. Раз уж вы приехали со мною сюда, вы не можете уйти, пока я не завершу мое дело. Иначе тяжесть, которую несу я, ляжет в будущем на ваши плечи… Я советую вам в ваших же интересах, потому что вы были так добры ко мне, – выйдите из повозки и идите за мною.
Мари-Жоб Кергену – это вам говорю я – была особой, которую трудно было смутить, но по тону, каким старичок произнес эти слова, она почувствовала, что было бы разумнее всего послушаться его. И она спустила ноги на землю, забросив вожжи на круп Можи.
– Так вот, – снова заговорил старик, – мне нужно знать, где похоронен последний умерший в семье Паскью.
– Только это? – ответила она. – Я была на похоронах. Идемте.
Она пошла между могил, надгробные плиты из серого камня теснились почти вплотную друг к другу и были достаточно хорошо видны при свете звезд. И она нашла ту, что искала:
– Смотрите! Крест совсем новый. Здесь должно стоять имя Жанны-Ивонны Паскью, жены Скерана… Меня-то родители забыли обучить грамоте.
– А я уже давно ее забыл, – бросил в ответ старик, – но посмотрим, не ошиблись ли вы.
Сказав это, он лег на землю, головой к подножию могилы. И тогда произошло ужасное, невероятное… Камень приподнялся, откинулся на сторону, словно крышка сундука, и Мари-Жоб Кергену ощутила на своем лице холодное дыхание смерти, а из-под земли донесся глухой стук, похожий на удар гроба о дно могильной ямы. Бледная от ужаса, Мари-Жоб прошептала: «
– Вы спасли сразу две души, – прозвучал рядом с нею голос ее спутника. Он стоял на ногах и был совсем другим. Маленький старичок выпрямился в полный рост и казался внезапно выросшим. Посыльная наконец смогла увидеть его лицо. У него не было носа, глазницы были пусты.
– Не пугайтесь, Мари-Жоб Кергену, – сказал он. – Я – Матиас Кавеннек, о котором вы наверняка слышали от вашего отца, мы были друзьями в юности. Он пошел вместе с другими парнями острова на берег, где вы меня встретили, чтобы проводить нас – меня и Патриса Паскью – на службу в армию, – мы вытащили жребий. Это было во времена Старого Наполеона. Нас обоих отправили на войну, вместе в одном полку. В Патриса попала пуля, он был рядом со мной; вечером, в полевом лазарете, он сказал мне: «Я умираю; возьми мои деньги и постарайся, чтобы меня похоронили в месте, которое можно легко узнать. Если ты выживешь, ты сможешь перевезти мои кости на Иль-Гранд и положить их рядом с прахом моих отцов, в родную землю». Он оставил мне крупную сумму, почти двести экю. Я заплатил за его отдельную могилу, но много месяцев спустя, когда нам сказали, что война закончена и нас отпустят домой, я был так счастлив, что на радостях пренебрег поручением Патриса Паскью: забыв о своей клятве, я вернулся домой без него. Пока меня не было, мои родители покинули Иль-Гранд, они купили ферму в Локемо, и я отправился туда, к ним. Там я женился, родил детей, там я и умер пятнадцать лет тому назад. Но недолго я лежал в могиле, я должен был подняться. До тех пор, пока не будет выполнен мой долг перед другом, я не имел права на покой. Я должен был отыскать Паскью. И вот пятнадцать лет я иду, передвигаясь только от заката солнца до первых петухов, а в четные ночи пятясь назад полпути плюс половина от половины дороги, проделанной в нечетные ночи. Гроб Патриса Паскью на моих плечах весил столько же, сколько все дерево, из которого были сделаны его доски. Это их стук вы слышали иногда. Не будь вы так добры, вы и ваша лошадь, еще не один год мне пришлось бы идти к концу моего наказания. Теперь мой долг выполнен. Господь вас скоро наградит, Мари-Жоб Кергену. Возвращайтесь с миром домой и приведите все ваши дела в порядок. Это последняя поездка, которую сделали вы и ваша Можи. До скорой встречи в раю!