Anastella V. – Каталина (страница 15)

Он пожал плечами, не отводя взгляда.

– Кто-то плохо следил за вещами. Или за людьми.

Его усмешка тянулась медленно, проверяя её на слабость. Каталина не дрогнула. Подбородок был приподнят, взгляд прямой и острый.

Габриэль поймал себя на том, что не может отвести глаз. Он хотел надавить – и не нашёл точки опоры.

– Не играй со мной, – сказала она спокойно.

Воздух между ними стал гуще. Его улыбка медленно исчезла, оставив за собой тень ожидания..

– Смелая? – произнёс он тихо. В слове смешались предупреждение. – Другие давно покинули бы этот город. А ты… ты позволяешь жажде справедливости затмить инстинкт самосохранения.

Он медленно шагнул ближе. Его тень легла на неё.

– Если я захочу, – сказал он ровно, – ты не покинешь этот город живой.

В его голосе не было злости, только факт.

Каталина не отступила.

– Попробуй, Габриэль – ответила она с вызовом.

Юноша всматривался в неё, как в неразгаданную загадку. На миг губы дрогнули – усмешка или удивление, трудно было сказать.

– Ты совсем не та, кого я ждал, но тем интереснее будет.

Он наклонил голову, взгляд стал внимательнее, без привычного налёта игры.

– Будь осторожна, – его усмешка была почти ленивой. – Те, кто не страшится огня… рано или поздно сами превращаются в пепел.

Она первой отвернулась и пошла дальше, не оглядываясь. Шаги её звучали уверенно, как отказ продолжать игру на чужих условиях.

Габриэль последовал за ней. Во взгляде больше не было легкомысленной насмешки; он стал прямым, внимательным, почти тяжёлым. Они шли по узким улицам, где дома стояли слишком близко друг к другу, и тень ложилась на камень густыми полосами, пряча всё лишнее.

Некоторое время он молчал, давая словам осесть. Затем заговорил, негромко, но так, что вопрос невозможно было не услышать:

– Почему ты не носишь крест? Ты ведь верующая.

Каталина машинально коснулась пальцами шеи – пустого места, где ещё недавно ощущался холод металла.

– Не люблю украшения.

Он усмехнулся едва заметно, но без веселья.

– Не тогда, когда это просто украшение. Но это был особый символ. Значит, причина его снять всё же была?

Она остановилась и повернулась к нему.

– Расскажи что ты знаешь, Габриэль?

Он выдержал паузу, затем ответил спокойно, почти устало:

– Он сделан из чистого серебра и обсидиана. Я видел такие, несколько раз. Это знак культа – крест со змеями, думаю тебе это уже известно. Архивы оставляют удобную версию, ту, что не пугает. Истина куда страшнее…

Он снова двинулся вперёд, и Каталина пошла рядом, не задавая вопросов. Камень под ногами хранил дневное тепло, но воздух становился тяжелее с каждым его словом, точно город сам прислушивался к ним.

– Давным-давно, – начал Габриэль негромко, –здесь появилась группа людей. Они называли себя освободителями Гриндлтона. Им казалось, что они выше страха и греха. Они хотели порядка, власти и благополучия – и нашли того, кто согласился дать им это.

Он усмехнулся, коротко и без радости.

– Они не просили милости. Они предложили плату страшному существу. Раз в сто лет – один человек становился целью зла. Рождённый на этой земле, связанный с ней кровью. Демон сам выбирал тело, правильнее сказать – оболочку, в которой мог жить и действовать.

Он замолчал. В его взгляде что-то потухло. Пространство вокруг сжалось, и резкий крик птицы за кованой решёткой прозвучал как предупреждение.

– Они поняли цену не сразу, – продолжил он. – С каждым столетием существо, над ними господствовавшее, росло в силе. Оно не подчинялось, не внимало их правилам и клятвам. Люди пытались обуздать его, заключить в ритуалах и молитвах, но каждый раз это оборачивалось гибелью. Каждая попытка – новое проклятие, новое разрушение, и ничто не могло удержать его ярость.

Он говорил ровно, но дыхание стало глубже.

– Однажды, всё превратилось в кошмар. Сын настоятеля оказался выбранным демоном. Молодой парень, воспитанный в вере, чистый и покорный. Демон овладел его разумом и телом. И плоть его стала оружием. Он разрушал дома, убивал невинных людей, без жалости. Не узнавал родных лиц, не слышал имён. Его отец видел это, и понял, что сына больше нет. Осталась лишь оболочка. Настоятель сам развёл огонь, читал молитву и смотрел, как горит то, что когда-то звалось его ребёнком.

Каталина почувствовала, как холод поднимается от камней.

– После этого наступил век тишины, – продолжил он, и в его голосе проступила усталость, пережившая не одно поколение. – Люди уверовали, что нашли спасение. Они решили, что зло не имеет собственной воли, что оно приходит в мир только через человеческую плоть. Значит, уничтожить нужно плоть. Быстро и без колебаний. Они перестали видеть в избранных людей. Их вычеркивали из списка живых первыми. Оставалась лишь клеймо – сосуд для зла. Его выводили на площадь, окружали древними молитвами, связывали верёвками, пропитанными смолой, и зажигали огонь с чистой совестью.

Габриэль сжал пальцы.

– Только пламя и пепел. Всё ради того, чтобы удержать чудище во тьме, не дать ему разорвать мир. Они называли это искуплением, потому что иначе пришлось бы признать: страх стал их законом, а жестокость – привычкой.

Он сделал шаг ближе. В его лице проступила не показная усталость.

– Но в 1940 году один из них не пришёл к костру. Он уехал в Лондон. Приехал туда, где, как ему казалось, жизнь начинается заново. Танцевальное общежитие, репетиции до изнеможения и разговоры о будущем. Мальчишка с мечтой о балете. Слишком лёгкий для города, в котором вырос, и слишком живой для его жёстких правил.

Он ненадолго замолчал, глядя куда-то поверх крыш.

– Война настигла его не сразу. Сначала тревожные ночи, затем сирены, а потом – бомбёжка, пятьдесят семь дней без паузы. Один из снарядов упал прямо на общежитие. Огонь, крики, все, кто был рядом с ним, погибли. Все! Его нашли на следующий день под обломками. Ни ожогов, ни ран. Он открыл глаза в пыли и крови, и понял, что жив. Тогда он решил, что это знак, что его уберегли. Он поверил в благословение божие, в ангелов, в особую милость. Ему казалось, что сама рука небес отвела смерть. Тогда он ещё не знал, как ошибался.

Его голос стал тише.

– Но то были не ангелы, это было само зло. Тогда он понял: смерть под обстрелом стала бы высшей милостью и спасением для него. Потому что появился Демон. Тот, кто выбрал его задолго до Лондона и войны. С того дня память юноши стала рваться. Годы исчезали, события стирались, оставались только обрывки – те, которые разум позволял удержать, чтобы не сойти с ума.

Он сжал пальцы, словно проверяя, настоящие ли они.

– Он мог за несколько часов вычеркнуть с лица земли целую деревню на севере Йоркшира. Не в ярости, не в безумии, а в хладной, острой ясности ума. Он ощущал смерть каждого, и эта власть опьяняла молодой разум, как мед, тягучий и ядовитый. А утром, очнувшись среди пепла, среди обугленных тел, он не помнил ничего из ночного кошмара. Так шло снова и снова, день за днём.

Габриэль продолжил, не глядя на Каталину:

– Он скитался, переезжал из города в город. Люди начинали узнавать его, начинали шептаться, прогонять, но он привык уходить раньше, чем его заметят.

Пауза затянулась.

– Спустя десятилетия он вернулся в Гриндлтон, в родной дом. Здесь знали клеймо тьмы; жители узнавали его, и страх вспыхнул в их глазах. Настоятель не колебался. Костёр был подготовлен быстро, с привычной сноровкой. В городе давно понимали порядок таких вещей. Страшнее всего – не видеть лица того, кто подносит к тебе факел. Лицо настоятеля оставалось тайной. Никто не видел его, а страх и власть его рук ощущались повсюду, проникая в каждый уголок.Он замолчал на мгновение, взгляд потух. Слово за словом вызывало воспоминания, которые обжигали, и он понял, что погрузился глубже, чем намеревался.

– Но самое удивительное случилось позже, – произнёс он после небольшой паузы. – Когда пламя коснулось ног юноши, небо разверзлось. Ливень обрушился стеной, гнул деревья до треска, крыши летели прочь, дома стонали, не выдерживая натиска. Демон к тому времени обрел силу, превышающую человеческое понимание. Он не допустил, чтобы его сосуд сгорел. Вырвал его из огня. Не из сострадания, из жадности. Из стремления сохранить то, что принадлежало ему по праву.

Он медленно поднял взгляд, глаза сверкнули холодной отчётливостью.

– Так один человек избежал казни. Только потому, что оказался слишком ценным для другой жизни.

Каталина смотрела на него долго. Его слова не требовали доказательств.

– Этот юноша… – произнесла она тихо. – Ты говоришь о себе?

Габриэль приоткрыл губы, но слова не сорвались. Резкий стук шагов разорвал тишину. Они оба обернулись: по мостовой приближался мэр Томас Миллер. Его походка была неуклюжей, напоминая пингвина, но взгляд скользил по улицам, каждый раз, задерживаясь на мужчине, в нём читалась настороженность. Габриэль шумно выдохнул, не отводя взгляда от мэра – ответ на вопрос Каталины придётся отложить.

Миллер подошёл, спокойно, с неизменной аккуратностью в пальто, на лице отточенная, почти натянутая улыбка.

– Габриэль, Мисс Ланкастер! – произнёс он с тщательно выстроенной теплотой, скользящей, как лёгкая тень. – Как приятно вас видеть. Какая редкость – молодёжь на старой площади. Здесь, говорят, остались лишь фонтан и призраки.

Его взгляд пронзал Габриэля, затем вернулся к Каталине, задерживаясь на каждом изгибе лица, на каждом её движении. В этом взгляде таилась мерзкая смесь доброжелательности и скрытой угрозы – как у того кто всё знает и испытывает удовольствие, удерживая тайну, словно драгоценность.