Anastella V. – Каталина (страница 12)

Аника посмотрела на него оценивающе, с лёгким разочарованием, проверяя, выдержит ли он то, что должно было его подкосить. Она наклонилась к полке, достала свёрнутый пергамент и положила на стол перед ним.

– Вот оно… – произнёс Джон вполголоса, медленно развернув пергамент и задержав взгляд на первых строках. На листе вырисовывались слова: «Культ Святого Искупления». В записях говорилось, что следы культа тянутся сквозь века, хотя точная дата основания нигде не зафиксирована. Иерархия скрывалась под маской церковной общины, а в основе учения лежала странная догма: искупление грехов народа ценой принесённых жизней.

– Раз в несколько веков, – голос Джона звучал ровно, почти безэмоционально, – на этой земле рождается человек с «меткой тьмы». Его тело, его разум… они становятся чужими ему. Культ утверждает, что подобное существо следует уничтожить, ибо иначе разрушается всё, что удерживает мир от тьмы.

Он сделал паузу, пальцы скользнули по пожелтевшим страницам.

– Для поддержания мнимого равновесия проводят «Ритуал Искупления» – сожжение жертвы на костре. Одна смерть возвращает порядок. Но за этой видимой гармонией скрывается смертельная правда: жизнь одного становится валютой для жизни множества.

Он поднял глаза на Анику. В её лице мелькнуло мгновение резкого отвращения, тьма, скрытая в ней, протестовала против упоминания культа, но быстро уступила место привычной маске спокойствия.

– Выбирая меньшее зло, они не замечают, что это всё ещё зло, – тихо заверил Джон.

– Что произойдёт, если жертва не будет принесена? – спросила Аника, голос её был равнодушным, но напряжение в нём сжимало пространство вокруг.

– Здесь есть запись за сороковые годы позапрошлого столетия, – произнёс Джон, опуская взгляд на пожелтевший пергамент. – Мужчину сочли одержимым демоном. Ритуал не завершили, ему удалось сбежать. Сила, которую пытались обуздать, только возросла. Последствия коснулись всего города: смерть, бедствия, пожары…

Аника молчала. Пальцы медленно скользили по краю стола, уголки губ дрогнули, и на них появилась тень улыбки – холодная и едва заметная.

– Похоже, история повторяется, – прошептала она тихо, едва слышно хихикнув.

Джон продолжил листать свитки. Его взгляд наткнулся на изображение креста, обвитого двумя змеями.

– Крест со змеями – знак «Искупления» и вечного баланса, – произнёс он, пальцы скользнули по рисунку. – Две змеи оплетают перекладину: одна мертва, другая живая. Мертвая – жертва, чья жизнь уходит в огонь; живая – те, кому дарована жизнь. Если одна погибает, другая сохраняет жизнь, но обе составляют единое целое; без них крест теряет силу. Подобно кресту, город жив только тогда, когда кто-то платит цену.

На полях дрожащей рукой дописано: «Они покупают процветание кровью».

Аника вздрогнула. Слабость разлилась по мышцам, пальцы побелели, тело дрожало, мысли путались, дыхание рвалось на куски. Она сжимала руки в кулаки, пытаясь удержать себя, но ощущение чуждости и беззащитности охватило её целиком.

«Что… что это было?»– шептало сознание, холодя изнутри. «Это не я… не совсем я».

Постепенно сознание возвращалось кусочек за кусочком. «Я здесь. Это я… это я», —убеждала она себя, собирая себя обратно. Слабость отступала, а разум снова обретал контроль.

Опершись спиной о полку, глубоко вдохнув, она закрыла глаза на мгновение. «Что это? Почему я не могу вспомнить полностью?»– шептала внутренняя тревога.

Собравшись, Аника подошла к Джону, и шаги её звучали в архиве едва слышно, как сквозняк.

– Я пойду, – пробормотала она, голос дрожал на краю шёпота, боясь нарушить тяжёлую тьму, что висела в воздухе.

Джон не сразу поднял взгляд.

– Всё хорошо?

– Да… просто устала.

Он молча кивнул, но в глазах его застыл лёгкий отблеск тревоги. Аника повернулась, и её силуэт растворился в полумраке коридора, тихий, как тень, скользящая по холодному каменному полу. Она остановилась на ступенях, глядя в пустоту, где тьма, казалось, сгущалась сама по себе.

И внезапно пришла ясная, ужасающая мысль:

– Может, это и была настоящая я.

***

Дорога до поместья заняла пятнадцать минут. Для Аники – вечность. Небо было бесцветным, лишённым оттенков, мёртвым. Тишина не звенела – она давила, спрессовывалась в груди, как перед катастрофой, о которой тело знает раньше разума.

Когда она вошла, дом встретил её пустотой. Полумрак лежал на лестнице, дерево под ногами скрипело глухо и недовольно, как живое. Сняв пальто, она прошла глубже – и остановилась.

Что‑то изменилось.

Не воздух. Само пространство.

Напряжение стало густым, липким и обволакивающим. Дом сжался вокруг неё, втянул внутрь, замкнул выходы. Комнаты больше не были просто комнатами – они наблюдали. Стены дышали, потолок давил, а углы хранили ожидание. Это было чувство, уже знакомое телу: за мгновение до боли, которая разрывает сознание изнутри. Что‑то выжидало, и что‑то внутри неё уже знало – она не одна.

– Ты Боишься?

Голос был низким, чужим. Он шёл снизу – из-под пола, из основания дома, из грешной земли. Внутри всё сжалось резким, животным страхом.

Аника резко обернулась. Пусто. Сердце забилось так громко, что заглушало мысли.

– Кто здесь?

– Тот, кто сегодня отлично провел время. Ты накормила меня досыта своими страхами. Своей завистью… Ревностью… Притворством… Ты звала – и я пришёл.

Голос стал ближе. Опасно близко, он зазвучал почти у уха.

– Ты ведь всегда знала, что однажды это случится. Кого ты боишься? Её… или себя?

Слова впивались в виски, царапали череп изнутри, оставляя жгучий след.

– Что скрывается в этой очаровательной головке? Какие мысли ты кормишь, пока улыбаешься?

Аника пошатнулась. Всё в ней кричало: БЕГИ!. Но ноги не слушались. Они вросли в паркет гостиной, став частью пола.

– Ты ненавидишь её, потому что она стала той, кем ты не смогла. Ты изображаешь свет, но я вижу, как ты тухнешь. Ты знаешь, что гниёшь. Медленно и неторопливо. Я лишь пришёл посмотреть, как ты распадёшься до конца.

В углах зашевелились тени. Не формы – намёки на них. Без лиц, без тел. Что‑то недочеловеческое, лишённое очертаний.

– Ты не особенная, Аника. Никогда не была. Джон смотрит на тебя как на очередную надоедливую мошку, на Каталину он смотрит иначе: ради неё готов на многое, простить ей всё, принять её. А ты… тебе достаточно оступиться всего раз – и его взгляд изменится. От нежности не останется ничего, только холод и отвращение. Такова участь нелюбимых: жить в тени, сдерживать себя и знать что – никогда не станешь центром чьего-то сердца.

Воздух исчез. Сердце застряло в горле, билось там, как пойманный зверёк. Пальцы сжались в кулаки, а ногти впились в ладони до боли.

– Знаешь, когда Каталина услышала меня впервые, ей было четырнадцать. Она не закричала, не убегала, а просто спросила: «Ты – смерть?» И была готова принять ответ. А ты бы выла. Как щенок. Потому что ты – не сталь. Ты – воск.

Боль вспыхнула под глазницей – резкая, ледяная, как вбитый гвоздь. Мир дрогнул. Пол ушёл из‑под ног.

– Ты кормила зависть. Лелеяла её. Надеялась, что никто не заметит. А я заметил. И я здесь. Я пришёл смотреть, как ты пожираешь себя заживо.

Она рухнула на колени. Дыхание оборвалось, как перерезанная струна. Голова трещала, разрывалась изнутри.

– Что ты… что ты такое?..

– Не бойся,– Смех прокатился по комнате, оставляя дрожь в воздухе, будто сама тьма вздыхала и извивалась. – Так утешают ангелы… Ты веришь в их сияние, в их чистоту? Ха! Я покажу тебе, что скрыто за их благими обещаниями. Они играют с душами, обещая свет, а оставляют лишь пустоту, холод и пустой шёпот, что пожирает надежду.

– Я могу быть твоим, иангелом, и зеркалом.– продолжил голос. —Я не утешаю. Я открываю глаза. Я говорю правду, в отличие от первых, чьи крылья таят ложь и чьи улыбки лишь предвестники падения.

Тени зашевелились. Проползли по полу, по стенам. Шёпот поднимался по венам.

– Ты мне не интересна. Но твоё разрушение – да. Оно будет долгим и очаровательным. Я рядом. И ты больше никогда не будешь одна. Даже во сне.

Смех разорвал тишину, глухой, рвущий, как ткань.

– В этом и есть твоя правда: ты всегда хотела быть ею. Но ты – тень. И ею останешься.

Аника закричала – звук вырвался из неё резко, надломленно, как крик животного, загнанного в ловушку. Она сорвалась с места и побежала вверх по лестнице, спотыкаясь, и теряя равновесие. Пальцы срывались с перил, дерево впивалось в кожу, оставляя жгучую боль, но страх был сильнее – он заглушал всё, превращая тело в слепой инструмент бегства.

Дверь распахнулась с глухим ударом. Она ворвалась в комнату, захлопнула её за собой и, задыхаясь, трижды провернула ключ, как будто каждое движение могло удержать нечто по ту сторону. Затем ноги отказали. Она рухнула к стене и медленно сползла вниз, забиваясь в угол. Колени прижала к груди, руками сжала их до боли, словно это могло сохранить её, не дать рассыпаться.

Наступила тишина. Густая, давящая. Лишённая утешения. Но она не была пустой. Внутри головы продолжало звучать. Не снаружи – из глубины черепа, из самого основания мыслей. Шёпот был тихим и уверенным, не требующим усилий.

– Ты от меня не спрячешься.

Слова проникли глубже, чем страх. От них стало невыносимо. Возникло дикое, отчаянное желание вырвать из груди сердце, лишь бы прекратить это присутствие. Аника завопила – крик перешёл в судорожный, истерический вой. Она сжала голову руками, прижимая ладони к вискам, надеясь раздавить голос, заглушить его болью, сломать его напором собственного отчаяния.