Anastella V. – Каталина (страница 10)
– В каком-то смысле. Там был человек. Он помог мне, когда я оступилась и подарил розу.
Джон нахмурился, голос его прозвучал сухо, почти сдержанно:
– Очаровательный незнакомец.
Она подняла на него холодный взгляд, без эмоций:
– Почему такая реакция?
– На что? – он резко оборвал вопрос, едва сдерживая раздражение.
Пауза растянулась, наполняя комнату тягучим напряжением. Каталина слегка приподняла бровь, заставляя его почувствовать тяжесть собственного тона.
– Я насторожен, – сказал он наконец тоном, полным тревоги. – За нами следят, а ты приносишь домой подарок от человека, чьё имя даже не знаешь.
Она отвела взгляд, спокойная, непроницаемая. Его тревога осталась с ним.
Каталина достала из сумки книгу и осторожно положила её на стол.
– Вот это главное. Не цветок, – начала она, и лёгкая, почти издевательская улыбка коснулась губ. – Книга от женщины с рынка. Она знала моего отца и передала его дневник мне.
– Тот самый? – глаза Аники вспыхнули живым любопытством.
Девушка уже раскрыла дневник. Медленно, выверяя каждое слово, она скользила взглядом по страницам и читала вслух:
– «Записи доктора Джеймса Ланкастера. Первое, что он писал, это лечение людей со странными симптомами: физически они оставались полностью здоровы, но их тела и разум находились под воздействием какой-то внешней силы, и в любой момент это состояние могло закончиться внезапной смертью…»
– Что это была за болезнь? —тихо спросила Аника.
Каталина провела пальцем по строкам.
– Похоже, он считал это расстройством психики… и особым восприятием веры, – она помедлила. – Здесь описаны и методы лечения.
Она замолчала. Пауза затянулась тенью в углу комнаты.
– Лоботомия. Электрошоковая терапия. Инъекции сульфозина… Всё изложено подробно. С пугающей тщательностью.
– Какие ужасы он, должно быть, оставил на этих страницах… – Аника вздрогнула, как от сквозняка, и поднялась со стула. – Нет. Перед сном я этого не вынесу.
У двери она остановилась, не оборачиваясь, словно чувствовала, что за её спиной осталось нечто пугающее.
– Спокойной ночи.
Дверь закрылась мягко, но в комнате стало холоднее, чем прежде.
– Ты правда собираешься читать это сейчас? – нарушил тишину Джон.
В его голосе слышались забота и сдержанная строгость.
– Да. Он уже у меня, – ответила Каталина, не отрывая взгляда от строк.
– Нет, – твёрдо сказал он. – Оставь до утра. День был тяжёлый. Тебе нужно отдохнуть.
Мужчина подошёл ближе, осторожно взял дневник и отложил его в сторону. Его пальцы задержались на потёртой обложке. Жест был простым, но в нём читалось обещание: книга в безопасности. И она – тоже.
– Ладно, – согласилась Каталина, умеряя свой пыл.
– Я провожу тебя.
Коридор погрузился в полумрак. Лампа в руке Джона отбрасывала дрожащие тени на стены, скрип половиц отдавался в груди тяжёлым ударом.
Он не смотрел на неё прямо, но следил за каждым её движением, каждым отблеском в глазах. Каталина заметила напряжение в его позе.
У двери он замедлил шаг, продлевая мгновение близости.
– Спокойной ночи, Каталина, – произнёс он тихо, голос дрожал, почти беззащитный. В нём слышалась тревога, которую он пытался скрыть строгой уверенностью, и желание, которое не удавалось сдержать полностью.
Она задержалась в проёме, внимательно всматриваясь в него, ощущая его внутреннюю тягу, его потребность сохранить этот момент. Но в её глазах горела холодная сосредоточенность; интерес полностью принадлежал миссии, а не человеку перед ней. Она не отвечала на его стремление, лишь молча закрыла дверь.
Тишина комнаты стала спасительной, обволакивая мысли о прошлом и будущем. Она вспомнила слова гадалки:
– Мою тьму… – прошептала она. Лёгкая улыбка вечера исчезла, оставив холодное спокойствие и тревожное предчувствие, как предвестие грозы, нависшей над домом и городом, готовой разразиться в любой момент.
***
Ночь опустилась на дом тяжёлой, чёрной завесой. Луна проникала в комнату холодным серебристым светом, ложась на лицо Каталины и обнажая каждую черту, каждую линию напряжения. Она ворочалась в постели, сны возвращали фрагменты детства: строгие голоса учителей, холодные кабинеты, одинокие прогулки по лесу. Затем вспыхивал огонь – яркий, прожигающий, ослепляющий. Сердце сжималось, дыхание рвалось, кровь бурлила в висках.
Головная боль пришла постепенно, сначала едва заметная, затем сдавливающая и режущая. Каталина открыла глаза. В ушах прозвенел глухой звон, и в воздухе донёсся шёпот, холодный и близкий:
Холод выступил на коже, сердце начало стучать бешено. Она вскочила и бросилась к окну. Ноябрьский ветер обжигал щёки, волосы слипались, дыхание рвалось прерывистыми порывами, а мороз проникал до костей.
Оперевшись на подоконник, наполняя ледяным воздухом легкие, Каталина пыталась унять трепет сердца. Тьма за окном была густой, каждое движение деревьев играло с воображением. Среди колышущейся травы возник силуэт. Он двигался медленно, почти неестественно. Внутри все сжалось, в венах закипала смесь ужаса и любопытного напряжения.
– Аника!? – вскрикнула Каталина, но ветер срывал слова.
Фигура осталась не повернулась. Паника сжала грудь. Каталина схватила плед и бросилась к подруге. Вереск царапал ноги, морозный ветер рвал одежду и волосы, не позволяя дышать. Каждый шаг давался с усилием. Она звала Анику, но голос растворялся во тьме.
Девушка в белом медленно отходила в даль. Каталина достигла Аники, едва не задыхаясь. Осторожно взяла её за локоть, повернула лицом к себе.
Лицо Аники было мертвенно-белым, глаза – чёрные, стеклянные. Каталина вздрогнула, но не отпускала подругу, удерживая её на грани между жизнью и смертью.
– Милая, что с тобой!? – кричала она, стараясь обхватить подругу руками, удерживая её от падения.
На лице Аники медленно расползлась чуждая, зловещая улыбка. Тело дернулось в судорогах, дыхание стало прерывистым и хриплым. Холодный туман опустился на плечи Каталины, стягивая её с собой в напряжённую тьму.
– Думаешь, церковь спасёт её? – низкий, мужской голос раздался из уст Аники, густой и опасный. – Хочешь помолиться за неё? Иди… молись. Но знай, ты недостойна спасения! Твоя душа не для молитвы… а для меня!
Каталина ошарашено всматривалась на подругу, которая неестественно вывернулась на ее руках. Следующие слова пробирались в самое сердце, оставляя там частичку страха.
– Только я решаю, будет ли твоя подруга дышать дальше или её сердце остановится. И если ты хочешь спасти её… – голос стал глубже и плотнее; он вторгался в сознание, сбивал дыхание, сжимал грудь и разум Каталины до боли. – Сними этот крест! Сейчас! И больше никогда к нему не прикасайся!
Каталина замерла на мгновение, забыв о том, что украшение покоилось у нее на шее с первого дня приезда. Не раздумывая, она сорвала с себя крест, оплетённый змеями, и, чувствуя острое напряжение в воздухе, бросила его в заросли черники, вглубь темноты, где он исчез. Опасность затмила все мысли. Всё внимание переключилось на подругу, тело которой продолжало бороться с невидимой силой.
Конвульсии постепенно утихали, дрожь спадала, а дыхание Аники становилось ровнее, медленнее. Каталина, удерживая подругу в своих объятиях, чувствовала, как напряжение уходит вместе с крестом, но след демона оставался ощутимым, холодным и опасным одновременно.
– Теперь… – произнёс тот же голос, глубокий, властный, – ничто не удержит меня от тебя.
С этими словами Аника потеряла сознание и обмякла в объятиях Каталины. Девушка мгновенно проверила дыхание подруги, ловя каждое дрожание тела. Сердце стучало бешено, пальцы онемели от холода и страха.
Через мгновение Аника открыла растерянные глаза:
– Где я?
Каталина помогла ей подняться, укрыла пледом, взяла за руку и медленно повела обратно в дом. Внутри всё нарастало: страх, тревога, которая выходила за рамки обычного.
Уложив Анику в кровать, Каталина села рядом, держа руку на плече подруги, пытаясь передать хоть частицу защиты. Сон не приходил; каждый шорох за окном казался предвестником новой угрозы, каждый гул на улице скрывал опасность.
Спустившись в гостиную, она направилась к столику, рассчитывая увидеть там дневник. Но поверхность была пуста. Холод прошёл по спине и обжёг ладонь, которая должна была коснуться кожаного переплёта. Она проверила полки, обошла комнату, заглянула в каждый угол, однако дневник исчез бесследно.
Сердце сжалось. Ощущение обречённости стало острым и тяжёлым. Всё, что могло пролить свет на тайны культа и исчезновения людей, ушло вместе с ним.
Темнота давила, собираясь в плотную, почти осязаемую тяжесть. Ветер за окнами шептал, страх за Анику не отпускал, а мысль о демоне, впервые заговорившем не в её сознании, а через самого близкого человека, лишала покоя. Всё это сливалось в глухую внутреннюю пустоту.
Оставалось одно: дневник был её единственным ориентиром.