Анастасия Вежина – Враг, которого я должна была разорить (страница 3)

Достаю секатор. Металл холодный, знакомый. Начинаю работать. Срезаю лишние побеги — те, что тянут соки впустую. Щелк — и ненужная веточка падает на землю. Звук четкий, решительный. Каждый срез — это решение. Каждый выбор — это ответственность.

Подвязываю молодые ветки к шпалере. Руки делают все сами, без участия головы. Тридцать лет работы на земле — это больше чем опыт. Это инстинкт.

Мозоли на ладонях грубые, толстые. Эти руки создают, а не разрушают. Эти руки знают цену настоящего труда.

Солнце поднимается выше, прогоняя утренние тени. Первые лучи играют на листьях винограда, превращая капли росы в крошечные бриллианты. Красота простая, настоящая. Не купленная, не поддельная.

Майка начинает прилипать к спине. Пот выступает между лопатками. Хорошо. Это честный пот от честной работы. Не от беготни по офисам, не от стресса и дедлайнов. От настоящего дела.

Отец всегда говорил: «Максим, запомни — земля не обманет. Посадишь, поливаешь, ухаживаешь — она отдаст. А люди... люди подведут. Рано или поздно, но подведут.»

Как же он был прав. Особенно про людей.

Катя... Даже сейчас, спустя десять лет, имя отзывается болью в груди. «Пахнешь навозом, — сказала она в последний день. — В городе мужчины пахнут парфюмом.» И ушла с первым же московским проходимцем в костюме.

Работаю час, переходя от куста к кусту. Проверяю каждый, как врач осматривает пациентов. Здесь подвязать, там срезать, тут разрыхлить землю. Все растет как надо. Лоза сильная, здоровая.

Если бы не долги...

Мысли сворачивают в сторону банка, и настроение мгновенно портится. Вчера опять звонили. Голос у менеджера елейный, вежливый, но за вежливостью — угроза: «Максим Андреевич, мы понимаем ваше сложное положение, но сроки подходят...»

Сроки. Две недели до принудительной продажи. Две недели, чтобы найти деньги, которых у меня нет и взять неоткуда.

Сжимаю секатор сильнее. Не сдамся. Эта земля моя. И останется моей. Дедова, отцовая, моя. Я последний из рода Громовых, и я не подведу их память.

Иду к колодцу. Опускаю ведро, поднимаю. Вода ледяная, чистая. Плещу на лицо, на шею. Холод бодрит, смывает тяжелые мысли. Пью из ладоней. Вода своя, из наших недр. Не из крана, не из бутылки — живая.

Вытираюсь краем майки и оглядываюсь вокруг. Двор, дом, виноградник, сараи. Все мое. Все, за что стоит драться до последней капли крови.

Тишина вокруг полная, правильная. Только где-то жужжит пчела, да листья шелестят от легкого ветерка.

Но вдруг что-то меняется. Не могу понять что, но чувствую спиной — воздух напрягся. Тишина стала неправильной. Тревожной.

Поворачиваюсь к дороге.

Вдалеке, у горизонта, поднимается пыльное облако. Машина. Едет быстро, слишком быстро для наших дорог.

Кто это может быть в такую рань? Соседи на работу в город не торопятся — рано еще. Да и ездят они на стареньких «Жигулях», а не на таких скоростях.

Хмурюсь. Нутром чую — беда едет.

Пыльное облако приближается, и теперь я различаю силуэт машины. Черный внедорожник. Большой, дорогой, блестящий даже сквозь дорожную пыль. Городская машина. Чужая.

В груди что-то холодное сжимается. Это не случайный путник, заблудившийся в наших краях. Кто-то едет целенаправленно. К нам.

Банк? Нет, рано еще. Налоговая? Тоже не их время. Тогда кто?

Мысли роятся в голове, каждая хуже предыдущей. Может, это те самые кредиторы, о которых соседи шепчутся? Те, кто приезжают не с бумагами, а с другими аргументами?

Внедорожник сворачивает с главной дороги, направляется прямо к нашему дому. Сомнений больше нет — едут к нам.

Мотор работает тихо, дорого. Ни один звук лишний. Техника класса люкс. У кого такие деньги на машины? У тех, кто их зарабатывает на чужих бедах.

Машина въезжает во двор и, наглости ради, останавливается точно посередине. Между домом и сараем. Как хозяин. Как будто здесь уже все ее.

Мотор смолкает. Тишина возвращается, но теперь она пропитана напряжением.

Стою и жду. Руки сами сжимаются в кулаки. Посмотрим, кто там и чего хочет от нас.

Проходит несколько секунд. Дверца открывается.

И я забываю, как дышать.

Выходит женщина. И какая женщина...

Высокая, метр семьдесят, не меньше. Стройная, но не худая — все пропорции на месте. Лет тридцать, в самом соку.

Одета как модель с обложки журнала. Темно-синий костюм, который, наверное, стоит как мой месячный доход. Ткань дорогая, благородная — видно даже издалека. Крой идеальный, подчеркивает фигуру, но не вульгарно. Со вкусом.

Туфли на невысоком каблуке, но явно не для наших дорог. Кожа блестит на солнце. Сумочка в тон костюму, маленькая, аккуратная. На запястье поблескивают часы — не простые, дорогие.

Волосы темные, убраны в низкий пучок. Ни один волосок не выбился. Даже после езды по пыльным дорогам она выглядит как с картинки.

Красивая. Чертовски красивая.

И чертовски чужая.

Она делает несколько шагов, оглядываясь по сторонам. Изучает мой двор, мой дом, мои владения. Взгляд у нее цепкий, холодный. Не любуется — оценивает. Смотрит на все как оценщик в ломбарде. Сколько стоит, что можно продать, что списать в утиль.

Морщится от пыли, которая осела на ее безупречный костюм. Достает из сумочки платок — белоснежный, дорогой. Промокает лоб, где выступили капельки пота. Брезгует моей землей. Воротит нос от моего мира.

Злость поднимается горячей волной от живота к горлу. Московская принцесса. Приехала в нашу глушь и показывает свое превосходство каждым движением.

Но черт возьми, как же она красива... Даже разозленный, не могу не заметить. Красота у нее какая-то холодная, недоступная. Как у статуи в музее — можно смотреть, но нельзя трогать.

Она поворачивается и ищет меня взглядом. Глаза у нее серые, светлые. Находит меня, и наши взгляды встречаются.

Смотрит прямо, не отводя глаз. Держит взгляд как равная. Наглая.

Большинство людей при виде меня сразу опускают глаза. Я большой, угрюмый, не особо разговорчивый. Людей это настораживает. А эта смотрит как на ровню.

Интересно...

Подхожу к ней медленно. Не тороплюсь. Пусть видит, что здесь я хозяин. Руки засовываю в карманы джинсов. Лицо делаю непроницаемым — этому еще в армии научился.

Останавливаюсь в паре метров. Оглядываю ее с ног до головы. Неспешно, оценивающе. Пусть почувствует себя не в своей тарелке.

Туфли на каблуке совершенно не подходят для нашей земли. Через час ходьбы по двору ноги будут болеть. Маникюр идеальный — эти руки явно не знают физической работы. Кожа белая, городская. Солнца не видела.

— Вам чего? — спрашиваю намеренно грубо. — Экскурсии не проводим.

Она выпрямляется еще больше. Подбородок поднимает. Плечи расправляет. Гордая. Не привыкла, чтобы с ней так разговаривали.

— Вероника Лебедева, — представляется четким, поставленным голосом. — Из Москвы.

Голос у нее властный, привычный командовать. Каждое слово выговаривает четко, без акцента. Образованная. Из тех, кто с детства знает, что они лучше других.

Ждет, что я скажу что-то в ответ. Может, представлюсь, приглашу в дом, предложу чай. Не дождется.

Молчу. Смотрю на нее и молчу.

Вижу, как в ее глазах мелькает раздражение. Не привыкла к такому обращению. В Москве, наверное, все перед ней пресмыкаются.

— Я приехала оценить ваш... — делает паузу, взгляд скользит по двору, останавливается на доме, на сараях, — актив.

Актив.

Это слово бьет меня как удар кувалды по голове.

Актив. Моя земля — актив. Дедова лоза — актив. Отцовы мечты — актив. Моя жизнь — актив.

Слово отзывается в голове эхом. Актив, актив, актив...

Кровь приливает к лицу горячей волной. Сердце колотится как бешеное. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют. В груди все горит — злость, обида, ненависть.

Так вот кто она. Не туристка, заблудившаяся в наших краях. Не журналистка, пишущая статью о виноделии. Ликвидатор. Оценщик. Хищник в дорогом костюме.

Пришла за моей душой.