Анастасия Вежина – Враг, которого я должна была разорить (страница 5)
— Веронечка, — женщина произносит мое имя так, словно мы знакомы сто лет. — Красивое имя. Пойдем, пойдем в дом.
Логика подсказывает отказаться. Нужно соблюдать дистанцию. Нужно оставаться на позиции силы.
Но солнце действительно жжет. Ноутбук нагрелся и начинает тормозить. И этот запах навоза становится нестерпимым.
— На несколько минут, — соглашаюсь.
Тамара Петровна ведет меня к дому. Дом старый, деревянный, но крепкий. Краска на ставнях облупилась, но видно — за всем ухаживают. Ступеньки крыльца протерты до блеска.
Открывается дверь, и меня накрывает волной запахов.
Не духов. Не освежителя воздуха. Не кондиционера.
Пахнет... домом.
Травами, сушеными яблоками, свежим хлебом, деревом. Чем-то теплым и живым. Запахи смешиваются в один букет, который почему-то заставляет меня глубже вдохнуть.
В моей квартире пахнет дорогими свечами. Правильно. Стильно. Дорого.
А здесь... здесь пахнет так, словно в доме живут.
— Проходи, проходи, — Тамара Петровна снимает с меня пиджак, несмотря на мои протесты. — Садись за стол. Сейчас чайку поставлю.
Оглядываюсь. Кухня большая, но простая. Старый деревянный стол, обитые клеенкой стулья, печка времен СССР. На подоконниках горшки с геранью. На стенах — фотографии в простых рамках.
Все не то. Все не так, как должно быть в современном доме.
И почему-то... уютно?
Сажусь на предложенный стул. Дерево теплое, удобное. Не как мои дизайнерские стулья из хрома и кожи, красивые, но жесткие.
Тамара Петровна ставит передо мной тарелку.
— Ешь, — говорит просто.
Смотрю на содержимое тарелки и пытаюсь определить, что это.
Борщ. Густой, красный, с куском мяса и ложкой сметаны. Рядом — ломоть хлеба, еще теплый, с хрустящей корочкой.
Когда я в последний раз ела борщ? Лет десять назад? В студенческой столовой?
— Я обычно не ем...
— Ешь, ешь, — настаивает Тамара Петровна. — Видишь, какая худенькая. Одни косточки.
Худенькая? У меня идеальная фигура, поддерживаемая тренажерным залом и правильным питанием. BMI — 19,2. Процент жира — 16%. Все параметры в норме.
Но ее слова почему-то не обижают. В них нет критики. Есть... забота?
Пробую борщ.
И замираю.
Это... это невероятно. Вкус взрывается во рту десятками оттенков. Сладость свеклы, кислинка капусты, жирность бульона, острота чеснока. Все смешивается в гармонии, которую невозможно воспроизвести в ресторане.
Ем и понимаю — я забыла, что такое настоящая еда.
В моем мире еда — это топливо. Правильное соотношение белков, жиров и углеводов. Полезно, сбалансированно, безвкусно.
А это... это еда с душой.
— Вкусно? — спрашивает Тамара Петровна, садясь напротив.
— Да, — отвечаю честно. — Очень.
И тут же ловлю себя на мысли — зачем я это сказала? Нужно соблюдать дистанцию. Нужно помнить о цели визита.
— Тамара Петровна, мне нужно обсудить финансовое положение вашего хозяйства...
— А ты откуда такая красивая? — перебивает она, не реагируя на мой вопрос. — Москвичка?
— Да, но это не важно. Мне нужна информация о доходах и расходах...
— В Москве-то небось семья есть? Муж, дети?
Вопрос застает врасплох. Не потому что он сложный. А потому что в нем нет скрытых мотивов. Простое человеческое любопытство.
— Нет, — отвечаю. — То есть, есть... молодой человек. Но детей нет.
— А почему? — спрашивает Тамара Петровна так просто, словно интересуется погодой.
Почему? Потому что дети — это ответственность. Потому что карьера важнее. Потому что в мире корпоративных войн нет места сентиментальности.
— Работа, — говорю коротко. — Много работы.
— Работа работой, а жизнь-то одна, — Тамара Петровна качает головой. — Вот мой Максимка... тоже все работает. А годы идут.
Максимка. Она так называет того хама, который меня проигнорировал.
— Тамара Петровна, мне действительно нужно поговорить о бизнесе...
— Он хороший мальчик, — продолжает она, пропустив мои возражения мимо ушей. — Просто... трудно ему сейчас. Отца потерял пять лет назад. Все на него свалилось. Дом, хозяйство, долги...
В ее голосе слышится боль. Материнская боль за взрослого сына.
— Понимаю, — говорю дежурно. — Но факт остается фактом — предприятие убыточно...
— Предприятие, — повторяет Тамара Петровна с легкой усмешкой. — Для нас это не предприятие. Это дом. Здесь дед Максимкин корни пустил. Здесь отец его вырос. Здесь и он вырос.
Корни. Дом. Семья.
Эти слова звучат для меня как иностранный язык. В моем мире есть активы и обязательства. Доходы и расходы. Рентабельность и убытки.
А они говорят о корнях.
— Но вы же понимаете, что сентименты не отменяют экономических реалий? — пытаюсь вернуть разговор в деловое русло.
— Сентименты, — снова повторяет Тамара Петровна. — А для меня это жизнь. Вот, смотри.
Она встает, подходит к комоду, достает фотоальбом. Старый, потрепанный.
— Вот дедушка Максимкин, — показывает черно-белую фотографию. — Михаил Громов. После войны приехал, землю поднимал. Вот он первую лозу сажает.
На фотографии молодой мужчина в гимнастерке стоит рядом с маленьким саженцем. Лицо усталое, но решительное.
— А вот свадьба их с бабушкой, — следующее фото. — А вот дом строят. Сами, своими руками.
Листаю альбом и вижу историю семьи. Рождение детей. Первый урожай. Праздники. Будни. Жизнь.
— А вот мой муженек, — Тамара Петровна указывает на цветную фотографию. — Андрей Михайлович. Вот он лозу обрезает. А вот с Максимкой маленьким. Учит его, видишь?
На фото мужчина лет сорока держит за руку мальчика лет пяти. Мальчик серьезно смотрит на виноградный куст, слушает отцовские объяснения.
— А вот Максимка в школу пошел. А вот институт закончил. А вот когда из армии вернулся...
Листаю дальше. Вижу, как мальчик превращается в подростка, потом в юношу, потом в мужчину.
В того мужчину, который час назад меня проигнорировал.