Анастасия Вежина – Вечный соперник (страница 5)

Мы стоим ещё секунду. Потом он разворачивается и уходит в сторону опен-спейса, оставляя после себя ощущение, будто меня только что официально объявили мишенью.

Я иду к себе быстрым шагом. Не бегу. Я не бегаю. Я просто двигаюсь так, будто опоздание может стоить чего-то важного. Потому что так и есть: любая слабость в ближайшие месяцы будет стоить мне должности.

В кабинете я закрываю дверь. Не хлопаю – лишние эмоции на работе я не разбрасываю. Сажусь за стол, открываю ноутбук, смотрю на список задач и понимаю, что мои планы на квартал только что переписали без спроса.

Я открываю заметки и пишу заголовок: «Квартал». Ниже – пункты. Чётко. Сухо.

Проекты: что можно усилить.

Команда: где узкие места.

Риски: где меня можно поймать.

Пальцы снова чуть немеют – на этот раз от концентрации. Я заставляю себя думать не о Максиме, а о цифрах, сроках и решениях. Но он всё равно просачивается в голову: его спокойный тон, его «посмотрим», его уверенность, будто победа уже подписана.

В дверь стучат.

Я не отвечаю сразу, потому что хочу, чтобы человек за дверью почувствовал: у меня есть границы. Потом говорю:

– Войдите.

Максим входит без лишних движений. Закрывает за собой дверь. И это уже нарушение негласных правил: он мог бы поговорить в опен-спейсе, на виду. Но пришёл сюда. Значит, либо собирается давить, либо… говорить о том, что не должно быть на виду.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я.

Он смотрит на мой стол, на ноутбук, на список. На секунду его взгляд скользит по моим пунктам, будто он оценивает – быстро, профессионально.

– Пять минут, – говорит он. – Без спектаклей.

– У тебя две, – отвечаю.

Он кивает, как будто принимает торг.

– Давай без грязи, – говорит Максим. – Пусть лучший победит.

Я чуть откидываюсь на спинку кресла. Внутри поднимается короткий смешок – злой и почти весёлый.

– После кражи идеи? – спрашиваю я.

Он не моргает. Не уходит в шутку. И это настораживает сильнее, чем любая его усмешка.

– После всего, – отвечает он.

Пауза тянется слишком напряжённо. Я жду, что он начнёт оправдываться, как обычно: «идеи в воздухе», «мы пришли к одному выводу». Но Максим не делает этого.

Он делает шаг ближе к столу. Останавливается так, чтобы не нависать, но чтобы я слышала каждое слово.

– Я поступил херово, – говорит он.

Я даже не сразу понимаю смысл. Слишком прямое признание для человека, который обычно выигрывает красивыми формулировками.

– Хотел впечатлить Белова. Хотел быстро закрыть вопрос, показать результат. И… да, это была твоя идея. – Он делает короткую паузу. – Прости.

У меня в горле встаёт комок – не от жалости и не от радости. От того, что реальность вдруг ведёт себя не так, как я привыкла с ним: без манипуляций, без выкрутасов, без «сама виновата».

Максим продолжает, не давая мне вставить слово:

– Я не вернул бонус. Не оправдался. Это было нечестно.

Он произносит «бонус» спокойно, но мне кажется, что это слово звонко падает на пол между нами. Пятьдесят тысяч – это не только деньги. Это публичное признание, которое он забрал. И которым потом хвастался.

Я не говорю «спасибо». Не говорю «ну наконец-то». Не даю ему ни крошки облегчения.

– И? – спрашиваю я.

– И я предлагаю правила, – отвечает он. – Без подстав. Без саботажа. Без… детского сада.

Саботаж. Он всё-таки сказал. Значит, помнит тот вторник. Значит, либо уверен, что это была я, либо давно уже всё доказал и просто копит.

Я держу лицо.

– Ты сейчас меня обвиняешь? – спрашиваю.

– Я сейчас договариваюсь, – говорит он ровно. – Потому что если Белов увидит, что мы режем друг друга, он просто выкинет нас обоих. И возьмёт третьего. Кого-то послушного.

Я смотрю на него и понимаю неприятную вещь: в этом он прав. Белову не важна наша справедливость. Ему важна эффективность. И если мы будем тратить энергию на войну, нас обоих заменят. Без сожалений.

Но принять его правила – значит признать, что он может вот так прийти, признаться и выйти сухим. Что его «прости» – это точка.

А для меня это не точка. Для меня это шрам.

– Договорились, – говорю я наконец.

Его лицо не меняется, но я вижу микродвижение – будто он ожидал сопротивления дольше.

– Но я не забыла, – добавляю я.

Он кивает.

– Я и не прошу забыть.

Пауза. Ещё одна. И вдруг я замечаю в себе желание проверить, насколько он сейчас честен. Не словами. Действием.

– Перемирие? – спрашиваю я и протягиваю руку через стол.

Это выглядит делово. Почти официально. Но на самом деле это испытание: если он сейчас сожмёт мою руку слишком сильно – значит, всё это разговор ради контроля. Если вяло – значит, спектакль. Если ровно – значит, он действительно пытается… быть нормальным человеком.

Максим смотрит на мою ладонь секунду. Потом кладёт свою сверху и сжимает. Крепко. Не давит. Просто фиксирует. Как подпись под договором.

Его ладонь тёплая. Уверенная. И почему-то этот простой факт выбивает меня сильнее, чем его признание. Потому что тепло – это не про войну. Тепло – это про людей.

Я не отпускаю сразу. На долю секунды дольше, чем нужно. Потом резко отдёргиваю руку, будто поймала себя на слабости.

Максим тоже чуть медлит, но делает вид, что это ничего не значит.

– Тогда работаем, – говорит он.

– Работаем, – отвечаю я.

Он разворачивается к двери. Уже почти выходит, но на пороге останавливается.

– И ещё, Даша…

Он впервые за всё время произносит моё имя без фамилии, и у меня внутри что-то неприятно дёргается – как будто он внезапно сократил дистанцию без разрешения.

– Что? – спрашиваю я, не показывая реакцию.

– Я не чудовище, – говорит он спокойно. – Просто иногда веду себя как идиот.

Он выходит, не дожидаясь ответа.

Я остаюсь одна и смотрю на закрытую дверь. Пульс в висках всё ещё чувствуется, но уже иначе: не как ярость, а как напряжение перед стартом.

Я открываю заметки и дописываю под заголовком «Квартал» ещё один пункт:

Не дать Соколову забрать у меня это снова.

Должность – моя. Но он признал вину. Полностью. И почему-то это важно.