Анастасия Вежина – Рыбалка на любовницу (страница 4)

Нажала «Старт». Машина загудела, набирая воду.

Я вышла из ванной. Прошла по коридору. Заглянула в комнату: Володя лежал на диване, ноги на подлокотнике, рот приоткрыт — задремал перед телевизором. Обычный воскресный вечер.

Вернулась на кухню. Открыла ноутбук. Посмотрела на файл «Бюджет_семья».

Я закрыла его, не открывая. Впервые за всё время мне не хотелось смотреть на цифры, которые сходятся.

Потому что теперь я знала: они сходятся неправильно.

За стеной гудела стиральная машина, перемалывая воротник, на котором ещё полчаса назад пахло чужой женщиной. В холодильнике лежал окунь, за которым Володя, по его словам, гонялся три часа. А в куртке, которая сейчас крутилась в барабане при шестидесяти градусах, был спрятан латексный презерватив — в блистере от лекарства, которое я принимала потому, что мне нельзя латекс.

Глава 4

Стиральная машина гудела уже минут десять, когда до меня дошло.

Я стояла на кухне, смотрела на закрытый ноутбук и слушала мерный рокот барабана за стеной — и вдруг мой внутренний бухгалтер, тот самый, который последние полчаса сидел в оцепенении, очнулся и произнёс холодным казённым голосом: «Вы только что уничтожили первичную документацию».

Презерватив. В индивидуальной упаковке. В куртке. В стиральной машине. При шестидесяти градусах.

Я рванула в ванную так, что тапок слетел с ноги. Колено впечаталось в дверной косяк — потом будет синяк, но это потом. Кнопка «Пауза». Машина всхлипнула и затихла. Замок люка мигал красным: подождите, идёт слив. Тридцать секунд. Самые длинные тридцать секунд в моей жизни.

Щелчок. Открыла. Горячий, мыльный пар ударил в лицо. Я вытащила куртку — тяжёлую, мокрую, скрученную в жгут вместе с его футболкой и носками. Вода текла на пол, на мои чистые полы, которые я мыла сегодня утром. Плевать.

Внутренний карман. Молния. Мокрые пальцы соскальзывали, и я дёрнула второй рукой — расстегнула.

Блистер был на месте. Мокрый, но целый. И презерватив внутри — в своей герметичной упаковке — не пострадал. Фольга помялась, серебристый пакетик потемнел от воды, но буквы читались. Марка. Латекс. Всё на месте.

Я выдохнула. Не от облегчения — какое тут облегчение. От того, что улика цела.

Положила блистер на край раковины. Вытерла руки полотенцем. И тут остановилась.

Я — бухгалтер. Двадцать три года стажа. Когда я нахожу одну ошибку в отчёте, я не закрываю файл — я проверяю весь документ. Потому что ошибки не ходят поодиночке. Если есть одна — ищи вторую. А если найдёшь вторую — готовься к тому, что их десять.

Я расправила куртку на краю ванны. Мокрая ткань воняла порошком и рыбой. Проверила каждый карман: левый нагрудный — пусто, правый нагрудный — размокшая зубочистка. Боковые — пусто. Внутренний — блистер (уже извлечён).

Подкладка.

Я вывернула куртку наизнанку. Швы, подкладочная ткань, чёрная, скользкая. И там, где подкладка пришивалась к основной ткани у нижнего шва, — он был. Бумажный комок, прилипший к ткани, как пластырь. Маленький, бледный, почти незаметный. Чек.

Он промок. Края размякли, чернила расплылись — но не до конца. Десять минут при шестидесяти градусах — это не полный цикл. Термопечать держалась.

Я развернула его на ладони, осторожно, как разворачивают старую карту. Буквы расплывались, но читались.

Кафе «У камина». Город Серебрянск. Суббота. 19:32.

Два салата «Цезарь». Два стейка «Рибай». Бутылка вина — название размыло, но слово «красное» угадывалось.

Суббота. Вчера. Девятнадцать тридцать два.

Вчера в девятнадцать тридцать два мой муж сидел в кафе в Серебрянске — за триста километров от ближайшего озера, — ел стейк и пил вино. Два салата. Два стейка. Не один. Два.

Он не ужинал в палатке с ухой на костре и комарами, как рассказывал час назад за моим супом. Он сидел напротив кого-то. Кого-то, от кого пахло сладкими цветочными духами. Кому заказал «Цезарь» и «Рибай».

Я аккуратно положила чек рядом с блистером. Две улики. Две единицы первичной документации.

Встала. Посмотрела на себя в зеркало.

Женщина сорока семи лет. Мокрая прядь прилипла ко лбу. Глаза сухие. Скулы напряжены. Выражение лица — никакое. Как пустая ячейка в таблице: ни дебета, ни кредита. Ноль.

Нет. Не ноль. В бухгалтерии ноль — это когда всё сошлось. А у меня ничего не сходилось. У меня был недокументированный актив: женщина в Серебрянске, которая ела «Цезарь» с моим мужем. И недокументированное обязательство: латексный презерватив, о существовании которого я, законная жена, не должна была знать.

Скрытая бухгалтерия. Двойной учёт.

Мне нужно было место, куда положить то, что я нашла. Безопасное. Там, где Володя не полезет.

Я вытерла блистер бумажным полотенцем. Чек промокнула и вложила между двумя ватными дисками — сохнуть. Вышла из ванной, прислушалась: из комнаты доносился телевизор и мерное сопение. Спит.

Прошла в спальню. Открыла шкаф. Верхняя полка, та, до которой я дотягивалась только на табуретке. Там стояла коробка из-под моих зимних сапог — белая, пыльная, с логотипом фабрики, которой, кажется, уже не существовало. Сапоги я выбросила лет пять назад. Коробку оставила — пригодилась для хранения старых квитанций.

Квитанции переложила в пакет. Освободила коробку. Положила внутрь блистер с презервативом, завёрнутый в чистый пакетик. Рядом — чек в ватных дисках. Сверху — лист бумаги, на котором написала от руки, ровным почерком: «Куртка В., воскресенье. Блистер (презерватив, латекс). Чек — кафе "У камина", Серебрянск, суббота 19:32, 2 персоны».

Опись.

Закрыла коробку. Убрала на полку. Задвинула стопкой полотенец.

Вернула остальные вещи в машинку. Запустила заново. Шестьдесят градусов, отжим тысяча двести. Подтёрла лужу на полу.

Всё на месте.

Володя проснулся через полчаса. Пришёл на кухню, щурясь и зевая.

— Заснул, — сказал он. — Там такой футбол скучный, аж вырубился. Есть чего пожевать?

— Разогрею суп. Или пельмени сварить?

— Суп давай. И хлеба побольше.

Я поставила тарелку. Нарезала хлеб. Положила ложку, салфетку. Движения были точные, привычные, как бухгалтерские проводки — дебет тарелка, кредит кастрюля, сальдо на столе.

Он ел. Я сидела напротив с кружкой чая и смотрела на него.

Сорок девять лет. Залысины. Складка над воротником футболки — поправился за последний год, но не критично. Ест громко, с хлебом, макает корку в бульон. Так он ел в двадцать четыре, когда мы познакомились. Так — в двадцать девять, когда женились. Так — за сорок, когда мы перестали ездить к врачам и закрыли дверь в детскую. Одинаково. Всегда одинаково. Как будто вокруг него ничего не менялось — или менялось, но он этого не замечал.

— Слушай, — он поднял голову, — а я тебе рассказывал про соседа на берегу? Мужик из Бокова. Приехал со своей лодкой, надувной, и...

— Рассказывал. Щука.

— А, точно. Ну вот, он потом ещё...

— Она сорвалась.

— Ну да, сорвалась. Но он потом ещё раз закинул и...

Я слушала. Кивала. Улыбалась. Внутри меня бухгалтер сидел за пустым столом и раскладывал факты, как карточки пасьянса.

Карточка: сосед из Бокова с лодкой. Анонимный свидетель, существование которого подтверждается только словами Володи. В аудите это называется «документ без подписи» — принимается к сведению, но не является доказательством.

Карточка: «Спал в палатке, комары жрали». Опровергается чеком из кафе «У камина» от девятнадцати тридцати двух. В палатке стейк «Рибай» не подают.

Карточка: «Окунь, два с половиной кило, вываживал три часа». Можно проверить. Магазинные и свежевыловленные отличаются. Я не рыбак, но я бухгалтер: если есть сомнение — проверь первоисточник.

— Лен, ты чего улыбаешься?

— Рассказываешь смешно.

— Ну так! Я ж говорю — мужик с лодкой, это ж цирк был!

Я смотрела, как он жестикулирует ложкой, как капля бульона летит на скатерть, как он не замечает и продолжает говорить. Энергично. Вдохновенно. С подробностями, которые рождались прямо в процессе, как пузыри в кипящей воде.

Сколько лет я слушала его рыбацкие байки. Сколько лет принимала их как данность — ну, привирает, все рыбаки привирают. Размер рыбы, сила ветра, количество комаров — это же фольклор, не ложь. Так я думала.

А теперь сидела напротив него с чашкой чая и понимала: он не привирает. Он лжёт. Системно. Профессионально. С деталями, которые невозможно проверить, и эмоциями, которым хочется верить.

И я верила. Годами.

— Ладно, — он отодвинул тарелку. — Спасибо, Лен. Пойду ещё полежу, завтра на работу рано.

— Иди. Я посуду уберу.