Анастасия Вежина – Рыбалка на любовницу (страница 3)

— Молодец, — сказала я. — Давай сюда, уберу в холодильник.

Окунь был тяжёлый, холодный и пах рыбой. Нормальный окунь. Я положила его на тарелку, убрала на нижнюю полку. Пожарю завтра, или сделаю уху — посмотрим по настроению.

Пока Володя стаскивал сапоги, я привычно протянула руку к его куртке. Столько лет одно и то же: он приходит — я убираю куртку. Не из подчинения. Из порядка. Куртка на вешалке — значит, прихожая чистая. Куртка на стуле — значит, хаос. Я не люблю хаос.

Я сняла куртку с его плеч и наклонилась повесить на крючок.

И остановилась.

Рыбой от куртки пахло. Это да. Тот привычный, резковатый, озёрный запах, который я стирала из его вещей каждое второе воскресенье. Но под ним — под ним было другое.

Сладкое. Цветочное. Тёплое.

Духи.

Не мои. Я не пользуюсь парфюмом — сезонная аллергия на пыльцу сделала для меня любые цветочные ароматы пыткой. Он знал это. Знал с того самого свадебного банкета, когда кто-то из гостей подарил мне букет лилий и я чихала всю первую брачную ночь.

Этот запах был не лилии. Что-то другое — роза, может быть, или жасмин. Что-то густое и женское. И оно было на воротнике его куртки. На том месте, куда утыкаешься носом, когда обнимаешь человека.

Мой нос — мой проклятый аллергический нос, который чует пыльцу берёзы за три квартала и различает марки стирального порошка по запаху мокрого белья, — уловил это мгновенно. И не отпустил.

— Лен, ты чего застыла?

— Вешалка, — сказала я. — Крючок расшатался. Надо подкрутить.

Голос был нормальный. Ровный. Я сама удивилась, какой он был нормальный.

Повесила куртку. Расправила рукава. Вернулась на кухню.

Володя прошлёпал в ванную. Зашумела вода. Он всегда первым делом лез в душ после рыбалки — и раньше я воспринимала это как естественную гигиену мужчины, проведшего два дня на природе.

Раньше.

Я стояла на кухне и слушала, как шумит вода за стеной. Мои руки лежали на столешнице, ровно, ладонями вниз. Пальцы не дрожали.

Духи. На воротнике. После рыбалки.

Мозг выдал три версии. Быстро, как калькулятор:

Версия первая: случайный контакт. Толкнул женщину на заправке, прислонился в очереди. Возможно. Маловероятно — запах был на воротнике, а не на рукаве.

Версия вторая: подруга кого-то из рыболовов. Приехала к компании, обнялись при встрече. Возможно. Но Володя всегда говорил, что ездит один. «Я и природа, Лен. Мужику нужно побыть одному».

Версия третья.

Версию третью я не стала формулировать. Рано. Недостаточно данных. Один запах — это не улика, это индикатор. Жёлтая ячейка, не красная.

Но рядом с этой ячейкой в моей голове уже мерцали три чека из Серебрянска. Три субботы. Одна заправка. И теперь — чужие духи.

Это была уже тенденция.

Вода в ванной выключилась. Володя вышел в халате, мокрый, довольный. Сел за стол. Я поставила перед ним ужин — разогретый суп и хлеб. Молча.

— Лен, ты чего такая тихая?

— Устала. Полы мыла, гладила. Обычный выходной.

— А, ну да. Я-то на воздухе, а ты тут... Слушай, я тебе в следующий раз тоже окуня поймаю, побольше. Будешь довольная.

— Буду, — сказала я.

Он ел суп и рассказывал про окуня. Подробности множились, как проценты по вкладу: теперь вываживание длилось уже не два часа, а почти три, и леска была не просто натянута, а «звенела, как гитарная струна». Я кивала. Улыбалась. Подливала чай.

Внутри меня бухгалтер молчал и ждал.

Володя ушёл смотреть телевизор. Я собрала его вещи для стирки.

Это было автоматическое действие. Столько лет оно вошло в тело, как дыхание: взять куртку, проверить карманы, вытряхнуть крошки, рассортировать по цвету и температуре. Руки сами знали, куда лезть.

Левый карман куртки: салфетка, смятая. Правый карман: ничего. Внутренний карман на молнии...

Пальцы нащупали знакомую форму. Тонкий прямоугольный блистер. Фольга, пластик, маленькие выпуклые ячейки.

Я достала.

Мой антигистаминный. «Цетиризин», десять миллиграммов, блистер на десять таблеток. Я узнала бы эту упаковку в темноте, на ощупь, во сне — принимала его каждый вечер с апреля по июль уже лет пятнадцать. Точно такой же блистер лежал у меня в аптечке на полке в ванной.

Зачем Володе мой антигистаминный?

Я перевернула блистер.

Семь ячеек были пустые — таблетки выдавлены. Три оставались целыми. И в одной из пустых ячеек, в той, что ближе к краю, между фольгой и пластиком было что-то вложено.

Я подцепила фольгу ногтем. Она легко отогнулась — кто-то аккуратно вскрыл её и заложил обратно.

Внутри лежал презерватив. В индивидуальной упаковке, плоский, квадратный. Марку я разобрала сразу: чёрные буквы на серебристом фоне.

Латекс.

У меня контактная аллергия на латекс. Тяжёлая. Диагностированная. Подтверждённая дерматологом, аллергологом и всей нашей совместной жизнью. Мы перестали использовать презервативы в девяносто девятом году, через три месяца после свадьбы, когда я попала в приёмный покой с отёком и сыпью, и врач сказал Володе: «Только безлатексные, или никакие». Мы выбрали «никакие». И больше к этому не возвращались.

Я стояла в ванной комнате с чужим презервативом в руке, и мой мозг работал с той пугающей ясностью, которая наступает, когда все эмоции разом отключаются, как свет при коротком замыкании.

Факт первый: ему не нужен презерватив для меня.

Факт второй: он спрятал его в блистер от моего лекарства. Моего. От аллергии. На латекс.

Это было не просто предательство. Это была насмешка такого уровня абсурда, что мой внутренний аудитор на секунду завис, как таблица Эксель, в которую ввели деление на ноль.

Он даже не помнил. Двадцать пять лет рядом — и он не помнил, на что у меня аллергия. Или помнил, но ему было всё равно. Я не знала, какой вариант хуже.

За дверью работал телевизор. Комментатор что-то кричал — видимо, гол. Или промах. Какая, впрочем, разница.

Я села на край ванны. Холодный бортик обжёг бёдра. Кафель на стене был белый, чистый — я мыла его в пятницу. Затирка между плитками ровная. Зеркало без разводов. Полотенца параллельно.

Всё было в порядке.

Презерватив лежал у меня на ладони, в своей серебристой упаковке, лёгкий, как конфетный фантик. Улика. Не косвенная — прямая. Первичная документация, которую невозможно объяснить ни случайным контактом на заправке, ни подругой рыболова.

Три чека из Серебрянска. Чужие духи на воротнике. Латексный презерватив в блистере от моего лекарства.

Мой идеальный баланс, который я сводила тысяча триста пятниц, — только что обрушился в дефолт. Не потому что цифры перестали сходиться. А потому что выяснилось: цифры были правильные, но учитывали не все активы. И не все обязательства.

Существовала вторая бухгалтерия. Теневая. Та, куда уходила графа «Личные В.», та, которую я столько лет уважительно не трогала — договор есть договор.

Я хотела заплакать. Тело хотело — горло сжалось, глаза защипало, и где-то в солнечном сплетении поднялась волна, горячая и тяжёлая, как нагретая вода в трубах перед прорывом.

Но я не заплакала.

Потому что за дверью сидел человек, который ел мой суп, спал на моих простынях, целовал меня в макушку и прятал презерватив в моё лекарство от аллергии. И если я выйду сейчас с мокрыми глазами, он спросит: «Лен, ты чего?» — и мне придётся что-то ответить. А у меня пока нет полной картины. Есть индикаторы. Есть тенденция. Есть одна прямая улика.

Но нет системы.

Бухгалтер не предъявляет акт сверки, пока не проведена полная инвентаризация. Это правило я знала лучше, чем собственный день рождения.

Я встала. Ноги держали. Аккуратно вложила презерватив обратно в блистер. Блистер — обратно во внутренний карман куртки. Молнию застегнула. Куртку положила в стиральную машину. Выставила режим: хлопок, шестьдесят градусов, отжим тысяча двести.

Запах чужих духов уйдёт через сорок минут.