Анастасия Вежина – Приворот и Порча (страница 8)

Вторая — уже про травы, про сборы, про то, в какую фазу луны что делается. Третья — про карты, про то, как их слушать. Она листала медленно, не читая ещё, просто чувствуя этот вес: страница за страницей, убористый почерк, рисунки на полях — схемы, контуры листьев, какие-то значки.

Тетрадь была толстой.

Бабушка писала долго.

Татьяна долистала до конца — вернее, почти до конца: последние несколько страниц были другими. Почерк тот же, но другая паста — красная, что ли, нет, не красная, тёмно-коричневая, как высохшие чернила. И дата — она остановилась.

Дата была другой.

Не шесть лет назад — другая дата. Через полтора года после первой записи. Незадолго до смерти Матрёны Павловны.

Бабушка была тогда уже больна — последний год почти не вставала. Но почерк был тот же: ровный, без дрожи. Видимо, нашла день, когда смогла.

Татьяна читала медленно.

Таня. Это важно — важнее, чем я хочу думать. Ко мне приходила одна женщина. Молодая, красивая, в цветочном платье. Она назвала твоё имя — сказала, что вы подруги, что она за тебя переживает. Хотела знаний о привороте, о привязке. Я отказала. Она улыбалась, когда уходила — и улыбка мне не понравилась. Улыбка человека, который не привык получать отказ и уже нашёл другую дорогу.

Я не вижу вперёд точно — дар у меня не тот. Но я знаю: она не отступит. И когда ты будешь слаба — она придёт.

Берегись той, которая рядом. Змея в цветочном платье. Она придёт за тем, кто рядом с тобой, а потом придёт за тобой.

Не знаю, когда ты это прочитаешь. Может, через год. Может, через десять. Но я обязана была написать.

Татьяна опустила тетрадь.

За окном сад стоял белый и тихий. Голые ветки яблонь. Снег на перекладинах старой беседки, которую бабушка всё собиралась починить.

«Змея в цветочном платье». Берегись той, которая рядом. Бабушка знала какую-то женщину, видела в ней угрозу для Татьяны ещё тогда, шесть лет назад. Но имени на этой странице не было. Татьяна сидела в тишине, в маленькой комнате с одним окном и запахом полыни, и чувствовала, как по спине пробежал холодок. О ком предупреждала Матрёна? О ком-то из прошлого? Или о ком-то, кто только должен появиться?

Часы на стене тикали. За окном поднялся ветер — прошёл по саду, тронул ветки яблонь, они качнулись и остановились. Снег не посыпался — слежался слишком плотно.

Татьяна закрыла тетрадь. Положила её на стол — аккуратно, двумя руками. Посмотрела на обложку.

Потом снова открыла — с первой страницы — и начала читать по-настоящему. Медленно. С самого начала.

Бабушка писала, что знание любит, когда его не торопят. Татьяна была готова не торопить.

Глава 5. Тетрадь мёртвой ведуньи

Тетрадь была устроена как история болезни.

Татьяна поняла это на второй день — когда прошла первые страницы с общими принципами и добралась до записей о людях. Не «клиентах», бабушка их так не называла — она писала «приходила такая-то» или «был мужчина, лет сорока», и дальше шло то, что в медицинской карте называется анамнезом: жалобы, наблюдения, что увидела, что сделала, что дала. Через неделю — запись о результате. Через месяц — контрольная запись.

Система.

Татьяна сидела за столом в «приёмной» комнате — она уже называла её так про себя, по-бабушкиному — и читала, и думала, что Матрёна Павловна была бы хорошим врачом. Системным. Скрупулёзным. Без самодовольства: там, где лечение не помогло, бабушка писала об этом прямо, разбирала почему, отмечала, что не учла. Там, где помогло — коротко, без красивостей. «Лучше». «Ушла довольная». «Через два месяца — замужем».

Почерк от раздела к разделу не менялся. Бабушка писала одинаково в тридцать пять и в семьдесят — мелко, ровно, с одинаковым наклоном. Это тоже было про неё: она не торопилась и не замедлялась. Просто шла.

Привороты занимали отдельный раздел — помечен загнутым уголком страницы, как закладка.

Татьяна читала его дважды.

Приворот — не магия в том смысле, в каком это слово понимают люди, которые его боятся. Это химия, подкреплённая внушением, подкреплённая временем. Основа — вещество, которое подмешивается в пищу или питьё. Отдельные составы действуют на эндокринную систему: меняют фон, притупляют волю, создают зависимость. Не любовь — зависимость. Разница есть, и она большая.

Внушение идёт поверх: ритуал, слова, намерение. Не потому что слова что-то делают сами по себе — а потому что намерение того, кто это делает, влияет на его собственное поведение. Он начинает вести себя иначе. Человек это считывает и отвечает.

Итого: отравление плюс направленное поведение плюс время. Вот и весь приворот.

Татьяна отложила тетрадь и посмотрела в окно.

За окном был сад — уже не такой чужой, как в первое утро. За три дня она успела привыкнуть к нему: вот яблоня с развилкой, куда в детстве залезала, вот малиновые кусты вдоль забора, сейчас просто прутья торчат из снега. Вот старая беседка, которую бабушка не починила и которую теперь точно никто не починит, если не она.

Отравление плюс направленное поведение плюс время.

Александр. Восемь лет рядом — и она не видела. Ела за одним столом с человеком, которого постепенно, аккуратно, методично делали чужим. Это требовало не только умения — это требовало терпения. Ирина была терпеливым человеком. Татьяна всегда это знала, только раньше думала, что это достоинство.

Она открыла тетрадь снова.

На четвёртый день она взяла карты.

Не сразу — сначала долго сидела с шёлковым платком в руках, разворачивала и сворачивала угол. Колода лежала на столе. Татьяна смотрела на неё и думала про Максима Олеговича с его рецептами и про медсестру с тестом на беременность, и про то, что дважды — это не случайность, и про то, что, может, всё-таки надо начать разбираться, что это такое, вместо того чтобы продолжать списывать на нервную систему.

Она взяла колоду.

Карты легли в ладонь привычно — слишком привычно для чужой вещи. Тяжёлые, тёплые. Она перетасовала — неловко, часть карт едва не рассыпалась, она поймала их, сложила снова. Тетрадь говорила: не жди ничего. Первое время — тишина. Это нормально. Карты — не кнопка. Это разговор, а разговор требует, чтобы научились слышать друг друга.

Татьяна выложила три карты рубашкой вниз.

Тишина.

Она смотрела на три тёмные рубашки и не чувствовала ничего, кроме лёгкого неудобства от собственной серьёзности: врач сидит над картами в деревянном доме и ждёт знамений. Если бы Наташа видела — засмеялась бы.

Она перевернула первую карту.

Покалывание пришло неожиданно — не от карты, из пальцев. Не больно. Как бывает, когда отсидишь руку и кровь возвращается — только без онемения до этого, сразу покалывание, и с ним — что-то ещё. Не образ. Скорее направление. Как когда стоишь в незнакомом городе и не знаешь, где север, но что-то в теле знает, и ты поворачиваешься — и поворачиваешься правильно.

Она перевернула вторую карту.

Теперь образ.

Не чёткий — скорее как воспоминание о сне: знаешь, что было, но форма размытая. Фигура — женская, тёмная, не лицо, а силуэт. Стол. Что-то тёмное в маленьком сосуде — не стакан, не чашка, что-то другое, с крышкой. Руки — ухоженные, тонкие, с кольцом на указательном пальце — открывают этот сосуд и что-то добавляют в еду. В тарелку. Обычную тарелку с обычной едой, суп или что-то похожее.

И потом — Александр.

Не его лицо — его руки за столом, манера есть: он всегда держал ложку чуть иначе, чем принято, с детства так, она дразнила его иногда. Эти руки. Этот стол.

Татьяна перевернула третью карту.

Образ схлопнулся — резко, как захлопывается книга. Она сидела, держала карты и чувствовала лёгкую тупую боль за глазами — не сильную, просто как после долгого чтения при плохом свете.

Она положила карты.

Посмотрела на них — три карты, обычные, чуть потрёпанные. Потом посмотрела на свои руки.

Это было настоящим.

Она не пыталась больше объяснять это нервной системой. Нервная система не показывает чужих рук с кольцом на указательном пальце и не воспроизводит манеру человека держать ложку. Нервная система работает с тем, что уже есть в памяти. Этого в памяти — именно так, в этом сочетании — не было.

Она убрала карты в платок. Встала, потянулась — спина затекла, она просидела, оказывается, два часа. За окном темнело.

Тетрадь говорила: после первого раза — отдых. Тело делает работу, которую ты не видишь. Не торопи.

Татьяна пошла на кухню ставить чайник.

Баба Зина появилась в пятом часу — с пирогами. Татьяна услышала её ещё в сенях: шаги тяжёлые, уверенные, с характерным шарканьем левой ноги — у бабы Зины было больное колено, которое она лечила своими методами и игнорировала чужие советы.

— Пироги с капустой, — сказала она, входя, и поставила противень на стол без предисловий. — Садись, пей чай, не делай вид, что не голодная.

Татьяна налила две кружки.

Они сели. Баба Зина ела молча и довольно — она умела молчать так, что это не было тягостным. Просто сидели, пили чай, за окном темнело, на кухне пахло капустой и маслом.

— Читала тетрадь? — спросила баба Зина наконец.

— Читала.

— Карты брала?