Анастасия Вежина – Приворот и Порча (страница 10)

— Представляю, — сказала Татьяна.

— Он нормальный парень был. Учился, домой приходил. Друзья, всё как у всех. И тут — на тебе. За три месяца. Это не само по себе так бывает. Это не может само по себе.

— Почему?

Галина смотрела на неё.

— Потому что он не такой. Он бы не бросил. Он бы мне сказал. — Голос чуть дрогнул — не сильно, она держала себя в руках. — Она его опоила. Я уверена. Он приходит раз в неделю, и он другой. Смотрит не так, говорит не то.

— Что именно говорит?

— Что у него всё хорошо. — Галина произнесла это так, как произносят явную ложь. — Что он взрослый и сам решает. Что я не понимаю.

Татьяна налила чай. Поставила перед Галиной, та не взяла — не заметила.

— Фотография есть?

Галина открыла сумку. Достала телефон, нашла что-то, повернула экраном к Татьяне.

Молодой парень — светловолосый, широкоплечий, с простым открытым лицом. Снято летом, на природе, он улыбается. Улыбка хорошая — не для камеры, настоящая.

— Можно? — Татьяна кивнула на телефон.

Галина подала.

Татьяна взяла его в руки.

Фотография была маленькой, экран чуть тёплый от того, что Галина держала телефон. Татьяна смотрела на Костю и ждала — не торопила. Баба Зина говорила: слушай. Тетрадь говорила: выключи рациональный шум.

Оно пришло тихо.

Не образ — ощущение с образом поверх. Закрытая дверь — не страшная, просто закрытая. И давление с другой стороны: не снаружи, изнутри. Как будто что-то долго держали и оно наконец нашло, куда выйти. Облегчение — острое, почти физическое. И одиночество, но не пустое, а такое, в котором наконец можно дышать.

И ещё — голос. Не слова, интонация: усталая, спокойная, та, которой говорят, когда долго объясняли и перестали ждать, что поймут.

Татьяна положила телефон на стол.

Нет там приворота. Никакого.

Есть парень, который двадцать один год прожил в доме, где дышать было трудно, — и нашёл место, где легче. Это не опоили. Это просто ушёл.

— Ну? — спросила Галина. Голос напряжённый.

Татьяна посмотрела на неё.

— Приворота нет, — сказала она.

Пауза.

— Что?

— Нет приворота. Я не вижу его.

Галина смотрела на неё — секунду, две. Потом что-то в её лице изменилось: не сломалось, а закрылось, как закрывается окно.

— Значит, не видите. — Голос стал холодным. — Или не хотите видеть.

— Галина...

— Я пришла за помощью. — Она уже вставала, уже брала сумку. — А вы мне говорите — нет. Просто нет. Матрёна Павловна никогда бы так не сказала.

— Матрёна Павловна говорила правду, — сказала Татьяна.

Галина надела пуховик. Быстро, угловато — руки не слушались, она дёрнула молнию. Посмотрела на Татьяну последний раз — коротко, и в этом взгляде было многое: обида, злость, и ещё что-то, что Татьяна узнала, потому что видела это в зеркале, — страх оказаться правой не в том, в чём хочется.

— Всего хорошего, — сказала Галина и вышла.

Дверь закрылась не громко — но плотно.

Татьяна сидела.

За окном хрустел снег под Галиными шагами — удалялся, затихал. Чай стоял нетронутым. Татьяна взяла свою кружку, сделала глоток — остыл.

Она не думала, правильно ли поступила. Не то что думала и решила — просто не думала. Другого варианта не было: она увидела то, что увидела, и сказала то, что есть. Говорить другое было бы — как поставить неверный диагноз, зная правильный. Только хуже: диагноз можно пересмотреть, а деньги за несуществующий приворот уже не вернуть, и главное — человек уйдёт с ложным объяснением, которое ничего не изменит.

Она встала, вышла на кухню, поставила чайник снова.

Пока закипало — взяла тетрадь. Листала без цели, просто так, пока не наткнулась на раздел, который прежде пробегала. Здесь бабушка описывала травяные смеси — не рецепты, а принципы: как действует, на что влияет, сколько держится. Читать это было как читать фармакологию — сухо, по делу, без лишнего.

Татьяна притормозила на одном абзаце.

Хмель, дурман, немного пустырника — основа многих «привязок». Действует мягко, накопительно. Объект становится тревожным в отсутствие оператора, спокойным — в присутствии. Воспринимает это как привязанность. На самом деле — зависимость, сформированная химически. При отмене — раздражительность, тоска, иногда агрессия. Проходит за три-четыре недели.

Она перечитала.

Александр в последние два года был раздражительным дома и спокойным не дома. Она думала — работа, усталость, они с ним разные люди и устают по-разному. Она думала многое.

Дальше в тетради шёл перечень: что можно добавить в пищу, что в питьё, как долго хранится, как замаскировать вкус. Бабушка писала это не для того, чтобы научить — она писала, чтобы узнавать. Распознавать. Это была не инструкция, а криминалистика.

«Ирина интересовалась травами», — вспомнила вдруг Татьяна. Года три назад, кажется, Ирина как-то спросила про фитотерапию — легко, между делом, они сидели в кафе и Ирина листала что-то в телефоне. «Таня, ты же терапевт, расскажи — вот пишут, что зверобой влияет на гормоны? Это правда?» Татьяна объяснила. Ирина слушала внимательно, кивала, потом перевела разговор на другое.

Просто любопытство, тогда казалось.

Татьяна закрыла тетрадь.

Чайник закипел. Она заварила чай — настоящий, из бабушкиных запасов, с чабрецом — и вернулась в «приёмную». Там было тихо, и пахло полынью, и на столе стояла нетронутая Галинина кружка.

Галина вернулась в восемь вечера.

Татьяна не ждала — читала у лампы, когда услышала стук. Открыла. Галина стояла на пороге без сумки, в пуховике, застёгнутом не на ту пуговицу. Лицо другое: не закрытое больше, просто усталое.

— Я весь день думала, — сказала она.

— Входите.

Татьяна налила ей свежего горячего чая. Они снова сели за стол. На этот раз Галина взяла кружку сразу. Грела об неё руки.

— Он и правда другой стал, — сказала она. Не с вопросом — с утверждением. — Но не из-за неё.

— Да, — сказала Татьяна.

— Из-за меня.

Татьяна не ответила. Не нужно было.

Галина смотрела в кружку. Долго.

— Расскажи подробнее, — сказала она наконец. Уже на «ты» — сама не заметила. — Что ты видела. Точнее.

— Закрытая дверь, — сказала Татьяна. — Не чужая — своя. Которую он сам закрыл. И облегчение, когда закрыл.

Галина кивнула — медленно, как кивают, когда слышат то, что уже знали, просто не разрешали себе знать.

— Он мне сказал однажды, — тихо. — Прошлым летом. «Мам, я у тебя задыхаюсь». Я решила, что это она его накрутила. Тогда ещё не было никакой её — потом уже поняла, что было просто... он сам так думал.

— Да, — сказала Татьяна.

— И что теперь делать?