Анастасия Вежина – Приворот и Порча (страница 12)

Потеря.

Не свежая — старая, осевшая. Та, что не кричит уже, просто живёт рядом и не уходит.

Татьяна дошла до ординаторской, налила себе кофе из автомата — кислый, горячий, одно название — и стала у окна.

Фотография в рамке. Девочка лет трёх — сейчас, значит, лет пять-шесть. Женщина на фото живая, настоящая, смеётся. Это было прошлое. Не такое далёкое, но прошлое.

Она не стала додумывать. Есть то, что видела, — и этого достаточно.

До конца смены они столкнулись ещё раз — на этот раз в ординаторской, куда Волков зашёл за какой-то папкой.

Татьяна сидела за столом с историями болезней. Он нашёл папку, уже разворачивался уходить, когда сказал — не к ней конкретно, скорее в пространство, как говорят, когда не ждут возражений:

— Надо будет выяснить, как оформлять в направлениях. «Рекомендовано: карты, отвар, порча снята.»

Татьяна не подняла голову от бумаг.

— Смешно, — сказала она ровно.

— Я рад.

— А таблетки от всего — это, конечно, вершина просвещения.

Пауза.

Она подняла глаза. Он стоял с папкой в руке и смотрел на неё — не с раздражением, а с чем-то, что она не смогла сразу назвать. Что-то вроде переоценки.

— Я работаю терапевтом, — сказала Татьяна. — С дипломом, стажем и специализацией. Остальное — отдельно и только тем, кто приходит сам. Если вас это задевает, то это ваша история, не моя.

Он надел очки — снял, протёр, надел обратно. Жест механический, она уже это видела.

— Не задевает, — сказал он наконец. — Удивляет.

— Поживёте — привыкнете.

Он ушёл. Дверь закрыл нормально — не хлопнул.

Татьяна вернулась к историям болезней.

В ординаторской было тихо. Радио у регистратуры бубнило что-то про прогноз погоды — снег, минус восемнадцать, без изменений. Кто-то в коридоре громко объяснял что-то про талон.

Она дочитала страницу. Перевернула.

Домой она шла пешком — двадцать минут, баба Зина сказала, что полезно, да и такси в этом районе было делом непредсказуемым. Мороз к вечеру окреп, снег скрипел под ногами не так, как утром — суше, тоньше. Татьяна шла и думала про кабинет, про очередь, про скрипящий стул. Про то, что полставки — это правильно, потому что к вечеру голова уже гудела, и это был только первый день.

Про Волкова она не думала.

Думала про видение — это другое. Видение было не про Волкова, оно было про то, что она видит. Пустая квартира. Фотография в рамке. Руки, которые держат её слишком часто.

Женщина на фотографии — жена, скорее всего. Девочка — дочь. Настоящее время там не ощущалось. Только прошлое и то, что осталось от прошлого в человеке, который живёт с этим дальше.

Она вспомнила, как он протирает очки. Механически, не глядя. Жест, который ничего не значит — и жест, который значит всё, если знать, что за ним стоит. Что-то, что делают руками, когда нужно что-то сделать руками, потому что иначе они не знают, куда деться.

Татьяна знала такие жесты. У неё самой было что-то похожее — она перекладывала бабушкины банки, когда не знала, что делать с тем, что внутри.

Это не делало Волкова симпатичнее. Это делало его понятнее.

Разница есть, и она важная.

Человек может прятать настоящую боль за публичным сарказмом — это не означает, что сарказм извинителен. Это означает только, что внутри есть что-то живое, чего он не показывает. Возможно, не умеет. Возможно, не считает нужным.

Татьяна завернула за угол — дом был уже виден, огонёк у бабы Зины горел, значит, та уже здесь или собирается.

Она думала: в поликлинике работать можно. Коллеги — разные, как везде. Скрипящий стул починить или подложить что-нибудь. Очередь — это вопрос записи, надо посмотреть, как у них устроено.

С Волковым — параллельно. Работать вместе не значит разговаривать. Поликлиника большая, кабинеты на разных этажах.

Она открыла калитку.

Снег по краям дорожки лежал нетронутым — чужих следов не было. Это было хорошо: первый рабочий день и без клиентов — это правильная нагрузка.

Завтра, может, придёт кто-нибудь.

Или послезавтра.

Вечером, когда баба Зина ушла и в доме стало тихо, Татьяна сидела в «приёмной» с тетрадью и думала про пустую квартиру.

Не про Волкова — про пустую квартиру, как явление. Она сама прожила в квартире восемь лет и думала, что это дом. Квартира была с видом на реку, с книжными полками, с узкой кухней. Там было всё — и не было, оказывается, главного.

Бабушка писала в одном из первых разделов тетради: Пустота в доме — это не мебель и не люди. Пустота — это когда человек в нём не живёт, а хранится. Хранится до лучших времён, которые всё не наступают.

Татьяна смотрела на эту строчку долго.

Потом подняла глаза к окну. За ним — сад, темнота, ровный снег.

В этом доме она не хранилась.

Она здесь — жила. Пока — маленькая, неуверенная, без плана даже на месяц вперёд. Но живёт.

На сегодня этого было достаточно.

Она закрыла тетрадь, убрала её на место, погасила лампу.

Глава 8. Та, что в цветочном платье

Тетрадь она перечитывала по разделам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.