Анастасия Вежина – Приворот и Порча (страница 9)

Татьяна посмотрела на неё. Баба Зина смотрела обратно — спокойно, без подвоха.

— Откуда знаете?

— Вид у тебя такой, — сказала баба Зина. — Когда Матрёна первый раз работала с картами — у неё то же самое было. Вот здесь. — Она постучала пальцем между бровями. — Болит?

— Немного.

— Пройдёт. — Баба Зина взяла пирог. — Дар настоящий. Матрёна мне про тебя говорила — давно, когда ты ещё маленькая была. Говорила: в Танюшке есть. Сильнее, чем у меня. Просто спит.

Татьяна держала кружку двумя руками. Чай был горячим, пахло смородиновым листом.

— Матрёна Павловна мне ничего не говорила.

— Так ты и не спрашивала, — сказала баба Зина без осуждения. — Ты и в детстве-то не спрашивала. Придёшь, посидишь, уйдёшь. Умная, самостоятельная, себе на уме. — Пауза. — Это хорошо, кстати.

— Почему же тогда не сказала сама?

Баба Зина посмотрела на неё долгим взглядом — тем, которым смотрят на человека, когда знают точный ответ, но думают, стоит ли говорить.

— Потому что дар нельзя отдать насильно, — сказала она. — Можно только принять. Матрёна знала, что ты примешь — но только когда сама придёшь. Вот ты и пришла.

Татьяна смотрела в окно. Темно было уже совсем — короткий январский день быстро отгорел.

— Значит, всё это не случайно.

— Ничего не случайно, — сказала баба Зина. — Но это не значит, что оно лёгкое. — Она встала, начала убирать кружки. — Ты, главное, людей не бойся. Слух быстро разнесётся, что Матрёнина внучка приехала. Завтра, глядишь, кто-нибудь и постучится.

Татьяна подняла голову.

— Какой слух?

— Ну такой. — Баба Зина пожала плечами. — Матрёна шесть лет как умерла, а люди всё равно порой приходили — к воротам, стояли. Не знали, что делать. А теперь, раз ты здесь... — Она взяла пальто с крючка. — Ты дверь-то не запирай на оба засова. На один достаточно.

— Баба Зина.

Та остановилась.

— Я не умею, — сказала Татьяна. — Я только начала читать тетрадь. Я не знаю, что делать, если кто-то придёт.

Баба Зина посмотрела на неё. Потом сказала просто:

— Слушай. Вот и всё умение на первое время. — Застегнула пуговицу. — Матрёна так же начинала. Я видела.

Она вышла.

Скрипнула калитка. Шаги по снегу — тяжёлые, с левым шарканьем — удалились и затихли.

Татьяна вымыла кружки, вытерла стол. Прошла в «приёмную», зажгла лампу — маленькую, с жёлтым абажуром, она стояла на полке у стены. В её свете комната выглядела иначе, чем при дневном: мягче, теплее, банки со стен бросали тени. Травы под потолком чуть покачивались — от тепла, от движения воздуха.

Она взяла тетрадь снова.

Там, где бабушка писала про карты, был раздел, который она в первый раз проглядела бегло: про то, как работает видение. Бабушка не называла это видением — писала «считывание», и объясняла без мистики, сухо:

Считывание — это не чтение мыслей и не ясновидение. Это умение замечать то, что есть. Человек несёт в себе всё, что с ним произошло. В жесте, в голосе, в том, как держит руки. Карты — только инструмент концентрации. Они помогают выключить рациональный шум и слышать то, что уже знаешь, но не позволяешь себе знать.

Татьяна перечитала это дважды.

То, что уже знаешь, но не позволяешь себе знать.

Тёмная фигура у стола. Ухоженные руки с кольцом. Маленький сосуд с крышкой. Александр с ложкой.

Она знала это. Где-то в себе — знала давно. Видела что-то, складывала в ящик, закрывала на ключ, потому что открывать было страшнее, чем не открывать.

Дар не показал ей ничего нового.

Он показал то, что она уже знала — только убрал рациональный шум.

Она закрыла тетрадь. Посидела в тишине, в жёлтом свете, с запахом полыни вокруг.

Где-то в соседнем доме лаяла собака. Потом замолчала.

Татьяна думала про завтра. Про то, что кто-то, может, постучится. Про то, что она не умеет — или думает, что не умеет, — и про то, как это соотносится с тем, что только что произошло за этим столом с тремя картами.

Она умела.

Это было неудобное знание. Такое, с которым не знаешь, радоваться или нет, потому что оно ничего не упрощает — только добавляет ответственности. Она это понимала по медицине: чем больше умеешь, тем труднее не вмешаться, когда видишь, что надо.

Женщина на вокзале, которая потёрла правый бок.

Если бы Татьяна промолчала — она бы села в поезд и через несколько часов, где-то в дороге, у неё случился бы разрыв.

Она не промолчала.

Слушай, — сказала баба Зина. — Вот и всё умение.

Татьяна встала, погасила лампу и пошла в большую комнату. Там было темно и тихо, пахло деревом, старой мебелью и чуть-чуть пирогами, которые баба Зина оставила на столе.

Она легла, не раздеваясь, смотрела в потолок.

Завтра, может, придёт кто-нибудь.

Ну и пусть приходит.

Глава 6. Первая клиентка

Женщина постучала в половине одиннадцатого.

Татьяна как раз переставляла банки на подоконнике — баба Зина объяснила, какие хранить на свету, какие нет, и Татьяна перекладывала их методично, проверяя этикетки. Стук был осторожным, но настойчивым: три удара, пауза, снова три.

Она вытерла руки и пошла открывать.

На пороге стояла женщина лет сорока пяти — крупная, в тёмно-синем пуховике, с сумкой на плече, которую сжимала обеими руками. Лицо напряжённое, рот чуть поджат. Такое лицо бывает у людей, которые долго собирались что-то сделать, пришли наконец — и теперь злятся сами на себя, что пришли.

— Вы Матрёниной внучка? — спросила она.

— Да. Татьяна Александровна.

— Галина. — Она не добавила отчество. — Мне сказали, что вы приехали.

— Входите.

Галина вошла, огляделась — не с любопытством, а с тем особым напряжённым вниманием, с которым люди осматривают место, куда пришли нехотя и оставаться в котором не рады. Сняла пуховик. Под ним оказался серый свитер с мелким узором — аккуратный, стиранный много раз, из тех вещей, которые носят не потому что нравятся, а потому что удобные.

Татьяна усадила её за стол в «приёмной», поставила чайник. Галина сидела прямо, сумку не выпустила — держала на коленях.

— Я вообще-то не верю во всё это, — сказала она.

— Хорошо, — сказала Татьяна.

Галина посмотрела на неё — как будто ждала другого ответа.

— Но мне больше некуда идти.

— Понятно. Рассказывайте.

Галина рассказывала — сначала отрывисто, потом связнее, потом уже не останавливаясь. Сын Костя, двадцать один год, второй курс политехнического. В октябре бросил институт — не перевёлся, не взял академический, просто бросил. Съехал из дома, снял комнату. С женщиной — Галина сделала особое ударение на этом слове, — которой тридцать шесть лет.

— На пятнадцать лет старше, — сказала Галина. — Разведена. У неё самой сын. Представляете?