Анастасия Вежина – Приворот и Порча (страница 6)

Секунду она стояла неподвижно.

Потом взяла сумку и сделала шаг к ней.

— Извините, — сказала она.

Женщина повернулась. Смотрела настороженно — на вокзале настороженность — это норма, незнакомцы ни с того ни с сего не подходят, если не хотят что-то продать или попросить.

— Я врач, — сказала Татьяна. — Вы давно так себя чувствуете?

— Что? — Женщина чуть отступила. — Нормально я себя чувствую.

— Правый бок. Вы его держите уже две минуты.

Женщина посмотрела на свою руку — как будто не замечала этого сама. Убрала.

— Просто устала, — сказала она. — Долго стояла.

Татьяна смотрела на неё. На бледность. На то, как та моргает — чуть медленнее, чем надо, как при скрытой тошноте. На то, как дышит — поверхностно, экономно, щадя что-то.

Она не касалась её. Никакого видения не было. Только знание — то самое, тихое и упрямое, которое появилось в ней ещё в больничном коридоре и с которым она пока не знала что делать.

— Когда у вас последняя менструация? — спросила Татьяна.

Женщина открыла рот и закрыла.

— Это... как вы...

— Когда?

— Семь недель назад. Но тест отрицательный, я делала. — Голос у неё стал другим — не настороженным, а растерянным. — Я три раза делала.

— Тест может не показать при внематочной. — Татьяна говорила ровно, как говорят на приёме, не давая словам больше веса, чем нужно, но и не меньше. — Боль в правом боку, бледность, поверхностное дыхание, задержка семь недель. Вам нужно УЗИ. Сейчас, а не потом. Не через два дня, когда приедете, куда бы вы ни ехали.

— Вы с ума сошли. — Женщина сказала это тихо и почти без интонации — не грубо, а потрясённо. — Вы меня не знаете. Откуда вы вообще...

— Вон скорая стоит у второго выхода. Если хотите, я могу подойти с вами. Если не хотите — не подходите. Но если я права, у вас есть три-четыре часа до разрыва.

Женщина смотрела на неё.

Татьяна смотрела в ответ и чувствовала только одно: она не ошиблась. Это знание сидело спокойно и плотно, не как предположение, а как диагноз, который уже поставлен и который осталось только назвать вслух.

— Если я права, — повторила она, — вы успеете.

Долгая пауза.

— Как вас зовут? — спросила женщина.

— Татьяна.

Женщина смотрела на неё ещё секунду. Потом взяла чемодан.

— Покажите, где скорая.

Наташа нашла её у второго выхода — без женщины, та уже ушла с фельдшером, Татьяна объяснила кратко и грамотно, медицинским языком, фельдшер кивал и не спорил. Теперь она стояла и смотрела, как машина скорой помощи медленно выруливает со стоянки.

— Что случилось? — спросила Наташа.

— Внематочная, скорее всего. Правосторонняя.

— Ты её знаешь?

— Нет.

Наташа помолчала, потом спросила осторожно:

— Откуда тогда?

Татьяна подобрала сумку.

— Пойдём. Поезд через сорок минут.

Они пошли. Зал, платформа, запах железа и мороза, который бьёт в лицо, когда выходишь на перрон. Наташа не спрашивала больше — она умела молчать рядом, это была её хорошая черта.

Татьяна шла и думала о том, как стояла секунду назад над выбором — вмешаться или нет. Это была именно секунда, не дольше. Потом она сделала шаг, и выбор закончился.

Она не знала, права ли была. То есть — знала, что права, вот в чём была проблема. Знала так же, как знала диагноз на третьем году ординатуры, когда смотришь на пациента и видишь раньше, чем успеваешь сформулировать, видишь и не можешь не видеть.

Только раньше это объяснялось опытом и наблюдательностью.

А теперь — нет.

Теперь это было что-то другое. Что-то, что пришло с пробуждением или раньше, до него, там, в тёмной воде. Что-то, что бабушка называла — Татьяна помнила обрывками, детскими воспоминаниями, кухонными разговорами — просто знанием. Без лишних слов.

Она не была готова это называть. Не сегодня.

Поезд стоял у платформы — тихий, тёмно-синий, с желтоватым светом в окнах. Проводница в форме проверяла билеты, переступала с ноги на ногу на холоде.

Татьяна остановилась перед ступенькой.

Сзади — Москва, в которой больше не было ничего её. Впереди — Барнаул, дом на улице Зелёной, где пахнет травами и деревом и где шесть лет никто не жил, кроме памяти.

Она поставила ногу на ступеньку.

Левая нога не подогнулась.

Хорошо.

— Таня, — сказала Наташа за спиной, — ты там держись.

— Буду, — ответила Татьяна.

Она вошла в вагон.

Глава 4. Дом на краю

Барнаул встретил её снегом и темнотой.

Поезд пришёл в половине шестого утра, и это было не то утро, которое уже светло, — это было то утро, когда до рассвета ещё часа полтора и небо стоит чёрное, только у горизонта чуть синеватое, как синяк на второй день. Татьяна вышла на перрон и остановилась на секунду — просто чтобы вдохнуть. Воздух был другим. Не московским — не автомобильным, не выхлопным, не тем особенным городским холодом, который пахнет асфальтом даже зимой. Этот был чистым, резким, с привкусом мороза и хвои откуда-то издалека.

Минус двадцать два, написано было в телефоне. Она убрала телефон в карман.

Такси нашлось быстро — немолодой «Логан», водитель в шапке с помпоном, который взял её сумку без разговоров и поехал молча, только уточнил адрес. Татьяна смотрела в окно. Барнаул проплывал мимо полусонный, редкими фонарями, редкими освещёнными окнами. Пятиэтажки, заправка, круглосуточный магазин с жёлтой вывеской. Потом пятиэтажки закончились, пошли дома поменьше, потом совсем маленькие, с заборами и тёмными садами за ними.

Улица Зелёная начиналась там, где кончался асфальт.

Нет, асфальт был — просто под снегом его не было видно, и «Логан» чуть вильнул, въезжая, водитель чертыхнулся тихо. Татьяна смотрела в окно и узнавала: вот тот дом с голубыми ставнями, они всегда были голубыми. Вот тополь, который наклонился над дорогой так, что весной задевал крышу автобуса. Вот поворот, за которым начинается дом.

— Вот здесь, — сказала она.

Водитель остановился.

Дом стоял в глубине участка — за деревянным забором, потемневшим от времени и влаги. Лиственница, срубленная ещё до войны по словам бабушки, которая ссылалась на слова своей матери, — и это звучало как предание, как что-то, что должно стоять вечно. Стояла. Татьяна смотрела на неё сквозь прутья забора и думала, что ничего не изменилось — и одновременно что-то изменилось, только она не могла сразу понять что.

Потом поняла: снег.

Раньше здесь всегда чистили. Бабушка выходила рано утром с лопатой, небольшая, быстрая, и управлялась за двадцать минут. Теперь снег лежал нетронутым от калитки до крыльца — плотный, слежавшийся, со следами от крыльца в сторону и обратно: чьи-то следы, узкая подошва. Баба Зина, наверное.

— Помочь с сумкой? — спросил водитель.