Анастасия Вежина – Приворот и Порча (страница 5)

Она взяла трубку на втором гудке — не потому что ждала, а потому что телефон лежал рядом и рука потянулась машинально. Восемь лет — рефлексы не исчезают за восемь месяцев.

— Таня, — сказал он.

Она не ответила сразу. Слушала его голос — узнаваемый, чуть выше, чем у большинства мужчин, с московским акцентом, который проступает, когда нервничает. Он нервничал.

— Таня, я слышал, ты пришла в себя. Я рад. Правда, рад.

— Хорошо, — сказала она.

Пауза.

— Я понимаю, что сейчас не лучший момент. Но нам нужно поговорить о некоторых вещах. Юридических. Там остались кое-какие формальности, которые...

— Александр.

Он остановился.

— Где страховая выплата? — спросила она.

Молчание — чуть длиннее, чем нужно для человека, который не понимает вопроса.

— Там было несколько счетов. Я разберусь. Это можно решить через адвоката, если ты хочешь официально...

— Я хочу знать, где деньги.

— Таня, так получилось, что в тот момент были расходы, которые...

— Александр, — сказала она снова, — ты сейчас говоришь чьими словами?

Тишина.

Она слышала, как он дышит. Слышала что-то фоновое — негромко, далеко. Музыка. Или телевизор.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал он наконец.

— Понимаешь.

— Тань, давай не будем так. Ты только что вышла из комы, тебе сейчас не надо...

— Мне надо, — сказала она. — Но не от тебя. Спасибо, что позвонил.

Она нажала отбой.

Положила телефон. Посмотрела на руки — ровные, спокойные, никакой дрожи. Хорошо. Значит, тело справляется. Значит, можно продолжать.

Говоришь чьими словами — она не планировала это спрашивать, просто спросила, и в этом вопросе было что-то от диагностики: пациент отвечает заученными фразами, избегает прямого взгляда на суть. Александр всегда так делал — когда не знал, что сказать своими словами, или когда чужие слова были удобнее. Она замечала это раньше и объясняла усталостью, стрессом, характером.

Теперь объяснять было незачем.

С Максимом Олеговичем они встречались дважды в день.

На шестой день он дал ей руку — помочь развернуться в конце коридора, там было узко, и Татьяна ещё не совсем уверенно управляла разворотами. Он протянул ладонь, она взяла, и — секунда, не больше — мелькнуло.

Не образ. Скорее ощущение с картинкой, наложенной поверх: аптека, стопка бланков на стойке, быстрый почерк — не медицинский, слишком торопливый, слишком небрежный для рецепта — и что-то вроде напряжения, которое сидит за грудиной у человека, который делает что-то и не совсем хочет это делать, но уже не может остановиться.

Она отпустила его руку.

— Спасибо, — сказала она. — Дальше сама.

Он кивнул. Не заметил. Или сделал вид.

Татьяна развернулась и пошла по коридору — ровно, держась за поручень. Думала: кома, нервная система, адаптационный синдром. Мозг заново учится обрабатывать сигналы. Иногда выдаёт лишнее.

Но это уже было второй раз.

Первый раз — медсестра. Тест, две полоски, мужчина в форме. Она потом случайно — не искала, просто так получилось — увидела фотографию на сестринском посту. Мужчина в форме смотрел из рамки. Медсестра убрала её в ящик, когда Татьяна проходила мимо. Быстро, как убирают то, что не хочется объяснять.

Татьяна не стала смотреть дольше.

Но отметила.

Дважды — это не случайность. Дважды — это что-то, у чего есть логика. Она не знала пока, что с этой логикой делать, но списывать её на нервную систему больше не получалось.

Она попросила выписку на седьмой день.

Сергей Леонидович смотрел на неё поверх очков — долго, оценивающе, как смотрит врач на пациента, который говорит то, что хочет услышать, а не то, что нужно.

— Таня Александровна, две недели минимум. По протоколу — месяц.

— Я сама врач.

— Знаю. Именно поэтому вы знаете, что я не могу вас отпустить.

— Можете. Под расписку.

— Куда вы поедете?

— В Барнаул. Там дом.

— Одна?

— Одна.

Он снял очки, протёр стёкла — жест человека, который выигрывает время, потому что не знает, как возразить, а возразить хочет.

— Там есть кто-то?

— Соседка. Баба Зина. Она приглядывала за домом.

— Соседка — это не медицинская помощь.

— Сергей Леонидович, — сказала она, — у меня нет жилья в Москве. Есть дом в Барнауле. Я хожу, говорю, ем, читаю, считаю в уме до ста без ошибок. Я напишу расписку, что осведомлена о рисках, и уеду через три дня.

Пауза.

— Через пять, — сказал он.

— Через три.

Он посмотрел на неё ещё раз, потом надел очки обратно.

— Через четыре. И список рекомендаций, которому вы будете следовать.

— Договорились, — сказала она.

Просто вышла с Наташей — та приехала помочь с вещами, которых было немного: одежда, документы, стопка бумаг в папке. Такси на Ярославский, ранний поезд. Наташа несла сумку, Татьяна шла рядом — ещё не так уверенно, как хотелось, но достаточно. Главный зал, табло, запах горячего хлеба из киоска у входа и чего-то нефтяного снизу, из-под платформ.

Вокзал был полный — конец января, студенты после каникул, командировочные, семьи с детьми. Гул, шаги, объявления по громкой связи, которые на вокзалах всегда звучат так, будто их читает человек, которому всё равно, поймёшь ты или нет.

Наташа пошла к кассе что-то уточнить, и Татьяна осталась стоять с сумкой, глядя на табло.

Женщина появилась в поле зрения случайно — стояла рядом, тоже смотрела на табло, лет тридцати, в тёмной куртке, с маленьким чемоданом на колёсах. Рыжеватые волосы, бледное лицо. Она стояла как-то не так — Татьяна заметила это профессиональным взглядом, тем, который не выключается никогда: неестественно прямо, как человек, у которого болит что-то внутри и он держит осанку, чтобы не выдать, что болит.

Потом женщина пошатнулась.

Не упала — просто качнулась, удержавшись за ручку чемодана, выпрямилась снова. Посмотрела на табло. Машинально потёрла правый бок.

Татьяна это увидела.