Анастасия Вежина – Приворот и Порча (страница 4)

Она отдёрнула руку.

Татьяна подняла на неё глаза. Посмотрела — тяжело, насквозь. Потом отдёрнула руку. Медсестра остановилась. Посмотрела испуганно.

— Всё в порядке? Больно?

— Нет. — Татьяна убрала руку под одеяло. — Дёрнулось. Рефлекс.

— Понятно. — Медсестра поставила поднос на место. — Ешьте, пожалуйста. Вам восстанавливаться надо.

Она вышла.

Татьяна смотрела в стену.

Что это было.

Кома восемь месяцев. Нервная система. Мышцы, которые не слушаются. Галлюцинации — это бывает, это описано, это объяснимо. Сергей Леонидович, наверное, скажет что-то про адаптационный синдром. Про то, что мозг заново учится обрабатывать сигналы. Про то, что это пройдёт.

Это пройдёт.

Она взяла ложку. Попробовала суп — остывший, безвкусный, больничный. Съела половину. Потом ещё немного.

Две полоски.

Мужчина в форме.

Она не знала, откуда это. Не знала, что это значит. Не знала, почему именно это — чужое, совершенно чужое — проступило при случайном касании, как проступает слово на промокашке.

Галлюцинация. Больше ничего.

Она доела суп, отставила поднос, легла обратно.

За стеной что-то негромко обсуждали — голоса неразборчивые, дежурный шум. Потом смех — короткий, медсестринский. Потом тише.

— ...странная она, — донеслось сквозь неплотно прикрытую дверь. Голос медсестры — той самой, с добрыми руками. — Посмотрела так, будто всё про меня знает. Аж неловко стало.

— После комы бывает, — ответил кто-то. — Не обращай внимания.

— Да я не обращаю. Просто...

Голоса стихли. Шаги ушли в другую сторону.

Татьяна лежала в темноте — она уже не включала свет, незачем — и смотрела в потолок. Трещина в темноте не была видна. Но она знала, что та никуда не делась.

Ноль.

Квартира. Счёт. Развод. Ирина.

Она произносила это про себя спокойно, по одному слову, как список. Список потерь. Восемь месяцев — и целая жизнь, которая была до, исчезла, пока она лежала здесь и дышала чужим воздухом.

Больше не было квартиры на Нагатинской — с видом на реку, с узкой кухней, в которой они с Сашей всё равно умещались, с книжными полками до потолка, которые она собирала восемь лет по одной книге.

Больше не было восьми лет.

Больше не было Ирины — той, которую она знала. Или той, которую думала, что знала. Наверное, разница была, но сейчас она не чувствовала её.

Что было — это тишина. Очень ровная и очень глубокая, как та вода. Только без дна.

Она лежала в этой тишине и думала: что теперь.

Не риторически. Не в отчаянии. Просто — что теперь, и вопрос был настоящим, практическим, требующим ответа.

Жильё. Работа. Документы. Реабилитация. Деньги — Наташа говорила про ноль, но была страховка, была зарплата, которую начисляли первые месяцы, наверное, были больничные, нужно разобраться.

Список.

Она всегда справлялась со списками.

Руки под одеялом были холодными. Она сжала их — медленно, как учил невролог: медленно и до конца, не торопиться.

Пальцы слушались.

Хорошо.

Значит, с этого и начнём.

Глава 3. Ничья

Ходить было больно.

Не так больно, как она ожидала, — скорее не больно, а унизительно. Ноги знали, что надо делать. Мышцы помнили. Но между знанием и действием стояло что-то тупое и упрямое — как заедающий замок, который надо не просто повернуть, а надавить, потянуть на себя и снова повернуть, и только тогда.

Реабилитолог — Максим Олегович, сорок с чем-то, плечистый, с лицом человека, которого трудно удивить, — шёл рядом и не помогал. Именно не помогал — намеренно, методично. Татьяна это понимала, потому что сама была врачом и сама знала: помогать сейчас значит не помочь. Но понимать и принимать — разные вещи.

— Ещё три метра, — сказал он.

— Вижу, — ответила она.

— Не вижу, чтобы шли.

Она сделала шаг. Левая нога подогнулась — не упала, устояла, но подогнулась — и Татьяна почувствовала, как пальцы впиваются в поручень. Пластиковый, холодный, намертво вкрученный в стену. Она держалась за него и смотрела на три метра жёлтого больничного коридора.

Три метра. Двенадцать недель в реабилитации после инсульта — обычный срок. У неё восемь месяцев комы, и она стоит в коридоре на четвёртый день, и это уже что-то.

Она сделала ещё шаг. Потом ещё.

— Хорошо, — сказал Максим Олегович, когда она дошла до отметки.

— Знаю, — сказала Татьяна.

Он посмотрел на неё — без улыбки, но с чем-то одобрительным в том, как смотрел, — и она почти оценила это. Почти. Потому что за три метра по коридору похвала всё равно была не та, которой хотелось.

Она хотела домой. Только дома больше не было.

К концу четвертого дня Наташа принесла документы.

Сложила в стопку на тумбочке, добросовестно и без комментариев: выписки, справки, копии судебных решений. Татьяна читала их сама — долго, медленно, с перерывами, когда переставала понимать текст и нужно было смотреть в окно, считать снежинки, дышать.

Развод — официально с ноября. Квартира — продана в октябре. Счёт — закрыт ещё в августе. В августе. Через три месяца после аварии.

Она сложила бумаги обратно в стопку.

Что оставалось.

Зарплата за первые три месяца — начислялась, пока был открыт больничный. Потом её уволили по статье — ликвидация ставки, всё законно, Наташа нашла приказ. Страховка — жизнь и здоровье, они с Сашей оформляли вместе — выплачена. Куда? Она запросила выписку, ждала.

И был ещё дом.

Дом в Барнауле — бабушкин, деревянный, на улице Зелёной, двадцать минут от центра пешком. Бабушка умерла шесть лет назад, и дом остался — не потому что Татьяна не хотела продавать, а потому что не смогла. Документы были оформлены на неё ещё при жизни Матрёны Павловны — та сделала это заранее, спокойно, как всё делала. Александр этот дом не любил, не ездил туда ни разу, и в делёжке имущества дом не всплыл — либо не знал, либо счёл незначительным.

Значит, есть дом.

Татьяна смотрела на это слово в своей голове так, как смотрят на неожиданную опору, которую не планировали.

Есть дом.

Значит, есть куда ехать.

Александр позвонил на пятый день.