Анастасия Вежина – Приворот и Порча (страница 3)

На второй день она научилась говорить.

Не говорить — точнее, выдавать звуки, похожие на слова. Горло болело. Голос был чужой — тише, суше, с хрипотцой, которая, по словам Сергея Леонидовича, пройдёт через неделю-другую. Татьяна кивала. Слушала. Запоминала.

Она всё ещё была врачом, даже здесь. Может, особенно здесь.

Логопед пришла в десять утра — молодая, с тихим голосом, принесла карточки и терпение. Татьяна добросовестно повторяла слоги. «Ма». «Па». «Да». Как ребёнок, который только учится. Она старалась не думать об этом сравнении, но оно само собой лезло — каждый раз, когда язык не попадал туда, куда должен был, каждый раз, когда слово рассыпалось на полпути.

Мышцы, — говорила она себе. Просто мышцы. Это поправимо.

Потом пришла Наташа.

Наташа Соловьёва работала в той же поликлинике. Другой кабинет, другой этаж, но одна столовая, одни перекуры у чёрного хода, одни разговоры ни о чём после смены. Они не были близкими подругами — скорее своими людьми, которые понимают друг друга без долгих объяснений, просто потому что одна работа и одни усталые вечера.

Наташа вошла с пакетом, в котором что-то звенело. Поставила на тумбочку, не спрашивая. Села на стул, поправила куртку, посмотрела на Татьяну.

— Ну, — сказала она. — Привет.

— Привет, — ответила Татьяна. Слово вышло правильным. Почти.

Наташа кивнула. Достала из пакета банку домашнего компота и поставила рядом с казённым стаканом, как будто это было самое важное, что нужно было сделать.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально.

— Врёшь.

— Немного, — согласилась Татьяна.

Наташа посмотрела в окно. За окном шёл снег — мелкий, московский, который не столько падает, сколько висит в воздухе. Татьяна смотрела на Наташу и ждала. Что-то в том, как та сидела — прямо, чуть напряжённо, руки на коленях — говорило: она пришла не просто так. Она пришла с чем-то.

— Таня, — сказала Наташа наконец. — Тебе нужно кое-что знать. Лучше от меня, чем...

— Говори.

Наташа посмотрела на неё. Пауза была короткой, но ощутимой.

— Александр подал на развод в сентябре. Через четыре месяца после аварии. Суд всё оформил в ноябре — ты была недееспособна, там адвокат, всё официально. — Она говорила ровно, как говорят врачи родственникам — без лишних слов, без интонаций, которые могут сломать человека раньше, чем он дослушает. — Квартира на Нагатинской — она была оформлена на него. Он её продал. Счёт в «Сбере», который был общим — там ноль. Тань, там давно ноль. Он его закрыл.

Татьяна слушала.

Снег за окном всё висел в воздухе.

— Ладно, — сказала она.

Наташа смотрела на неё.

— Ладно?

— Ладно, — повторила Татьяна. Слово было тупым и правильным. Другого не было.

Руки лежали на одеяле. Она смотрела на них — и не понимала, почему не чувствует ничего. Не горе, не ярость. Что-то другое: как будто кто-то внутри уже знал. Раньше неё. И уже успел устать от этого знания, пока она была там, в воде.

— Где он сейчас? — спросила она.

— Таня...

— Наташ. Где он.

Пауза.

— С Ириной, — сказала Наташа. — Они вместе. Давно. Я не знаю точно с каких пор, но... давно.

Татьяна кивнула.

Руки стали немного холоднее. Это она заметила — физически заметила, как будто кровь чуть замедлилась, как будто тело получило информацию раньше, чем голова успела её обработать.

Ирина.

Семь лет. Они дружили семь лет. Ирина была первой, кому она позвонила, когда умерла бабушка. Ирина была рядом, когда они с Сашей в третий раз потеряли беременность — сидела на кухне, молчала, наливала чай. Ирина знала про неё всё.

Наташа ушла в полчетвёртого. Оставила компот, оставила что-то в пакете — Татьяна не проверила. Лежала и смотрела в потолок. Трещина была на месте.

В шесть она попросила телефон у медсестры.

Медсестра — не та, что роняла поднос, другая, постарше, с усталым лицом и добрыми руками — принесла ужин без вопросов. Поставила поднос на столик, а телефон положила на тумбочку.

— Вам помочь набрать? — спросила.

— Нет. Спасибо.

Татьяна взяла телефон. Пальцы слушались уже лучше — не хорошо, но лучше. Номер она помнила наизусть. Восемь лет — такое не забывается.

Гудок. Второй.

— Алло?

Женский голос. Ровный. Узнаваемый.

Татьяна не сказала ничего.

— Алло? Саш, это не твои, наверное. — Голос чуть отдалился — Ирина говорила не в трубку, говорила кому-то рядом. — Молчат. Сбрось.

Татьяна нажала отбой.

Она положила телефон на одеяло и смотрела на него. Потом убрала руку. Потом снова посмотрела в потолок.

В ушах стоял тихий звон. Она его раньше не замечала — может, он появился только сейчас, а может, был всегда, просто она не слушала. Высокий, тонкий, ровный. Как аппаратура, только без ритма.

Алло. Молчат. Сбрось.

Её голос был такой же, каким был всегда. Спокойный. Чуть бархатистый. Ирина всегда умела говорить так, что хотелось слушать.

Татьяна закрыла глаза.

Звон не прекращался.

Она думала: восемь лет брака, и четыре месяца, чтобы подать на развод. Четыре месяца — он даже не дождался, пока она откроет глаза. Значит, он не ждал, что она откроет. Или ждал, но это уже ничего не меняло. Или — третье, которое хуже всего — ему не было важно.

Квартира. Счёт. Адвокат.

Всё чисто. Всё аккуратно.

Ноль.

Она не плакала. Слёз не было — как не было их там, в воде. Что-то внутри было очень тихим и очень холодным, и это молчало так прочно, что плакать было незачем. Незачем и некому.

Медсестра вернулась за телефоном около восьми.

— Поели? — спросила она, заглянув в поднос. — Совсем не поели. Таня Александровна, вам надо есть.

— Поем.

— Сейчас поедите?

— Да.

Медсестра взяла телефон с тумбочки и потянулась к подносу — подвинуть поближе. При этом она коснулась её руки. Мимолётно, случайно: тыльная сторона ладони, секунда, может меньше. Татьяна не успела понять, что происходит. Темнота — а потом не темнота: белый пластиковый стол, маленькая ванная комната, флуоресцентный свет. Тест на беременность, две полоски. Смех — не радостный, скорее испуганный, сквозь ладонь. И сразу, следом: фотография в рамке — мужчина в форме, серьёзное лицо, тёмные глаза — и такое острое, сжимающее грудь чувство, что Татьяна не смогла бы сказать, чьё оно, её или чужое.