Анастасия Вежина – Наследие для двоих (страница 12)

Я прохожу на кухню. Сажусь не сразу. Сначала беру тряпку, вытираю липкое пятно со стола – механика, которая позволяет не говорить то, что режет. Мама наблюдает, покачиваясь на месте. Я вижу, как её колени чуть подламываются – она ловит равновесие, делая вид, что это смешно.

– Ты теперь богатая, да? – спрашивает она, наливая себе из бутылки в стакан. Руки дрожат, жидкость проливается. – Будешь меня стыдиться.

Я не смотрю на стакан. Если посмотрю – сорвусь.

– Я не стыжусь, – говорю я. – Я злюсь.

Слово вылетает. Слишком прямое. Я поджимаю губы, но уже поздно.

Мама оживляется, будто ей дали повод.

– Злишься, – повторяет она и усмехается. – Конечно. Ты же у нас правильная. Ты же у нас всё сама. А я… – она делает круг рукой, показывая на кухню, – я вот такая.

Я ставлю тряпку в раковину. Сжимаю край мойки так, что пальцы белеют. Ногти впиваются в металл.

– Ты не «вот такая», – говорю я тихо. – Ты выбираешь.

Она морщится, как от холодной воды.

– Ты пришла читать мне лекции? – спрашивает она. – Или похвастаться, что теперь живёшь у Грачёвых?

Я резко вдыхаю. Во рту появляется привкус металла – будто я прикусила язык.

– Не у Грачёвых, – говорю я. – По условиям траста. И я там не ради их фамилии.

Мама делает глоток. Морщится.

– Ради чего тогда?

Я молчу секунду дольше, чем нужно. Потому что если скажу «ради правды», это будет звучать как красивая фраза. А мне надо, чтобы это прозвучало как нож.

– Ради того, чтобы наконец перестать гадать, – отвечаю я. – Почему отец умер так, как умер. Почему ты развалилась так, как развалилась. Почему мне всю жизнь приходилось быть взрослой вместо тебя.

У неё на лице появляется что-то похожее на стыд. Быстро. Она прячет это за смехом.

– Ой, только не начинай… – она машет рукой. – Твой отец был святой. Все вокруг виноваты, кроме него. Кроме нас, конечно.

Я ловлю это «нас». Не «меня». Она пытается втянуть меня обратно в общий мешок, где ответственность размазывается и не липнет.

– Ты обещала не пить, – говорю я.

Мама смотрит на бутылку так, будто впервые её видит.

– Я… – она запинается, и голос становится тоньше. – Я старалась.

Я не говорю «не видно». Я вижу. Вижу и это, и то, как ей тяжело стоять ровно.

– Ты отвечала мне неделю назад, – говорю я. – Нормально. Голос был… – я ищу слово, – твой. А потом тишина. Я приехала. И вот.

– «Вот», – повторяет мама и вдруг злится. Глаза становятся острее. – А ты думаешь, тебе правда поможет? Думаешь, если раскопаешь, всё станет чистым и правильным?

Я не отвечаю. Мама наклоняется ближе, и от неё пахнет спиртом и сладкими духами, которыми она пыталась перекрыть всё остальное.

– Там не одна правда, Арина, – шепчет она. – И тебе это не понравится.

У меня внутри что-то перетягивается. Я держу лицо, но спина становится слишком прямой – как будто позвоночник заменили на железо.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– То, что ты всю жизнь верила в одну сказку, – говорит мама, и в голосе появляется яд. – А сказка… она удобная. Особенно тебе. Особенно Виктору.

Я резко выпрямляюсь.

– Виктору? – повторяю я.

Мама опускает взгляд. Слишком поздно. Слова уже вышли.

– Забудь, – бросает она. – Я пьяная.

– Нет, – говорю я. Я встаю, и стул скрипит так громко, будто кричит вместо меня. – Ты не имеешь права бросать слова и прятаться за «пьяная».

Она отступает на шаг. Потом снова делает вид, что ей всё равно.

– А ты не имеешь права требовать, – огрызается она. – Ты всегда требовала. Всегда была… – она ищет, – железной.

Я смотрю на неё. На женщину, которая когда-то держала меня за руку на школьном дворе и обещала, что всё будет хорошо. Это воспоминание приходит не картинкой, а холодом в горле.

– Я не железная, – говорю я. – Я просто не могу себе позволить быть как ты.

Мама вздрагивает, будто я ударила. Глаза наполняются водой. Она быстро вытирает щёку тыльной стороной ладони – грубо, неженски.

– Иди, – говорит она. – Спасай свои акции. Спасай свою правду. Только не жди, что она тебя обнимет.

Я беру пакет. Не тот, что с продуктами – его я оставляю на тумбочке. Беру сумку. Ключи. Телефон в кармане. Всё – как на выход из горящего здания: быстро, без лишнего.

– Я не жду от правды объятий, – говорю я у двери. – Я жду, что она перестанет душить.

Мама стоит в коридоре, обхватив себя руками. На секунду она выглядит меньше, чем я помню. И от этого хочется сделать шаг назад, взять её за плечи, встряхнуть, заставить проснуться.

Я не делаю этого. Я выхожу.

В подъезде пахнет кошками и сыростью. Я спускаюсь по лестнице, не вызывая лифт – мне нужна эта ступенчатая боль в ногах, чтобы не вернуться.

На улице холодный воздух режет лицо. Я делаю глубокий вдох. Ещё один. Руки всё ещё сжаты в кулаки. Я разжимаю пальцы по одному, будто отцепляю себя от её кухни.

Только правда. Только она. Иначе мы все так и будем стоять в этом коридоре – каждый в своём.

В особняке тишина звучит иначе: не как пустота, а как дорогая оболочка, в которой можно утонуть, если не держать голову.

Я прохожу мимо стекла и мрамора, мимо зеркал, где отражается моя фигура – слишком собранная для того, что внутри. Охрана кивает. Безымянный сотрудник проходит с папкой и отводит глаза. Здесь всё умеет делать вид, что не замечает чужую боль. Удобный навык для больших домов.

Моя комната. Бывший кабинет Виктора. Я до сих пор не называю его «моим» без внутреннего сопротивления. Но сегодня сопротивление работает на меня: если это бывший кабинет Виктора, значит, здесь должны быть следы. Виктор не был человеком, который оставляет пустые стены.

Я закрываю дверь. Щёлк – и внутри сразу становится плотнее.

На столе – ноутбук, документы, блокнот. Офисные вещи. Они успокаивают. Но я пришла не за спокойствием.

Я обхожу комнату кругом. Не спеша. Как по сцене преступления – только преступление здесь старое и семейное. Картины на стенах выглядят слишком правильными. Тяжёлые рамы, дорогая живопись. Я останавливаюсь у одной – пейзаж, тёмная зелень, река, небо. Она висит чуть выше уровня глаз. Рама кажется массивной, как будто внутри спрятан не холст, а что-то более важное.

Я тянусь к краю рамы. Пальцы на секунду немеют – будто тело предупреждает: не трогай. Я трогаю.

Картина чуть двигается. Не свободно. С сопротивлением. Значит, крепление особое.

Я оглядываюсь на дверь. Прислушиваюсь. В коридоре тишина. Где-то далеко – приглушённый звук уведомления. Этот дом умеет шептать электронными сигналами.

Я подцепляю раму снизу. Осторожно, чтобы не грохнуть. Картина отходит от стены на пару сантиметров. За ней – не голая штукатурка. За ней тёмный прямоугольник.

Сейф.

Серый металл. Утоплен в стену так, что видно: делали не вчера и не на скорую руку. На дверце – кодовый замок. Шесть цифр. Никаких ключей, никаких отверстий, только гладкая панель и маленький экран, который спит.

Я смотрю на него и понимаю: вот она, точка. Не письмо, не намёки. Настоящая вещь, которую можно открыть – если знать как.

Я провожу пальцами по панели. Экран оживает слабым светом. Пальцы скользят по холодному пластику. Никаких подсказок.

Шесть цифр.

День рождения? Слишком очевидно. Дата смерти? Тоже. Виктор любил контроль, но не любил банальности. Я не собираюсь угадывать сейчас – не здесь, не в одиночку, не на эмоциях. Угадать – значит оставить следы попыток. А следы заметят.