Анастасия Вежина – Наследие для двоих (страница 11)

После заседания коридоры наполняются гулом голосов, как улей после встряски. Члены Совета расходятся, обмениваясь фразами.

– Интересная девушка… – Слишком дерзкая… – Мозги есть, не спорь…

Кирилл останавливается рядом со мной на секунду, когда мы выходим из зала.

– Неплохо, – говорит он вполголоса. – Нашли себе… помощницу. Умную.

– Тебе всегда не нравились умные люди, – отвечаю я. – Они портят схемы.

Он чуть склоняет голову.

– Схемы портят те, кто не умеет играть в долгую, – говорит он и проходит мимо.

Арина ждёт меня у окна, глядя на город. Руки скрещены на груди, лицо спокойное. В отражении стекла видно, как на неё смотрят сотрудники: не в лоб, из-под тишины.

– Ты переборщила, – говорю я, подходя.

– Где? – спрашивает она.

– Когда полезла с вопросом напрямую, – отвечаю. – Тебе пока рано открыто нападать на члена Совета.

– Я задала вопрос, – поправляет она. – Нападение – это когда у человека нет опции ответить.

Я молчу секунду. Внутри спорит два ощущения: раздражение от того, что она вышла из моей схемы, и признание того, что шаг был точный.

– Совет теперь знает, что ты видишь цифры, – говорю. – Они будут осторожнее рядом с тобой.

– Прекрасно, – кивает она. – Осторожные враги предсказуемее.

Слово «враги» повисает между нами. Я не уточняю, кого она туда записывает – их, меня или всех вместе.

Вечером кабинет пахнет кофе, который давно остыл, и бумагой. За окном город перелистывает свои огни. Я сижу за столом, проверяю письма по итогам Совета: кто недоволен, кто пытается продавливать повестку дальше.

В дверь стучат.

– Да, – говорю.

Заходит Арина. Без стука она пока не входит. Это странно успокаивает.

– Тебе что-то нужно? – спрашиваю.

– Ты вызывал, – напоминает она.

Точно. Я отправил ей короткое сообщение через секретаря: «Зайдите ко мне после шести».

Я встаю, подхожу к кулеру, наливаю в стакан воды. Не себе – ей. Протягиваю.

– Здесь не принято поить обвиняемых, – говорит она.

– Здесь принято поить тех, кто сегодня не дал нам влететь в дыру, – отвечаю.

Она берёт стакан, смотрит на воду, как на эксперимент.

– Ты мог сделать то же самое без меня, – говорит она.

– Мог, – подтверждаю. – Но сделал бы позже. А позже – иногда уже поздно.

Она делает глоток. Вода в этом здании всегда чуть холоднее, чем комфортно. Для меня это способ не засыпать.

– Ты могла утопить Кирилла, – продолжаю. – Встать, ткнуть его носом в несостыковки, заставить Совет смотреть только на тебя.

– Мне не нужен цирк, – отвечает она. – Мне нужен эффективный холдинг.

Фраза звучит почти как в инструкциях к инвесторам, но из её уст она получает вес.

– Ты понимала, что дала мне преимущество? – спрашиваю.

– Я дала преимущество компании, – поправляет она. – А ты – её генеральный. Пока.

«Пока» застревает в воздухе.

– Ты забыла, что у тебя тоже пятьдесят один процент в управлении, – говорю.

– Я помню, – отвечает она. – Но я не путаю контроль с компетенцией.

Слишком прямое попадание. Я улыбаюсь уголком губ – не потому что смешно, а потому что по-другому выпустить напряжение сейчас не получается.

– Значит, ты решила играть со мной в одной команде? – спрашиваю.

– Я решила не давать Кириллу инструментов против нас, – отвечает она. – Это всё.

«Нас». Слово звучит странно. Слишком совместно для нашего статуса. Но в нём есть рациональность, от которой не отмахнуться.

Я возвращаюсь за стол, опираюсь руками о столешницу.

– Совет сегодня увидел не только цифры, – говорю. – Они увидели тебя. Умную. Жёсткую. Не свою.

– Ты напуган? – спрашивает она.

– Я не люблю сюрпризы, – отвечаю.

– Тогда тебе стоило прочитать завещание до похорон, – сухо бросает она.

Глава 5

Арина

Дверь к маме открывается с третьего звонка – и я сразу вижу в проёме не её, а запах.

Кислый, тяжёлый, въевшийся в обои и в меня – будто я опять пятнадцать и снова считаю, сколько минут можно провести внутри, чтобы не вынести это на кожу. На коврике – крошки. На ручке – липкое. Мама стоит босиком, в растянутой футболке, волосы сбились в комок. Глаза водянистые, но не пустые. И это хуже: значит, она всё понимает.

– О, – говорит она и улыбается, как будто мы встретились случайно в магазине. – Ты.

Я держу пакет с продуктами так, будто он щит. Глупо. В пакете яйца и хлеб не защищают.

– Я звонила, – говорю я. Голос ровный. Я ловлю эту ровность и цепляюсь за неё. – Ты не брала.

– Телефон… – она машет рукой куда-то вглубь коридора. – Он там.

«Там» у неё всегда одно и то же. Там – где валяются вещи, там – где не видно лица.

Я вхожу. Не потому что хочу. Потому что если я уйду, это будет не про взрослую дистанцию. Это будет про бегство. Я себе это не прощаю.

Квартира встречает меня как всегда: узкий коридор, шкаф, который не закрывается, горка пакетов у стены. На кухне – немытая посуда, пепельница, хотя она клялась, что бросила. На столе – бутылка, наполовину пустая, и кружка с чаем, который давно остыл и стал темнее.

– Ты по работе? – спрашивает мама. – Или по совести?

Я ставлю пакет на тумбочку, аккуратно, как будто от аккуратности зависит, разнесёт ли нас на части.

– Я по тебе, – говорю я. И тут же добавляю: – И потому что ты не отвечала.

Она хмыкает.

– Как будто я обязана отвечать.

Я смотрю на её пальцы. На ногти с облезшим лаком. На синяк на запястье – старый, жёлтый. Она ловит мой взгляд и быстро прячет руку за спину, как ребёнок.

– Проходи, – говорит она и делает шаг в сторону, но будто в сторону моей жизни тоже.